Статьи

                                                   Глава четвёртая

                                             ПОСЛЕДНЕЕ ПРИШЕСТВИЕ 

                                                                          1.

    Стойбище спало трудно. Жена растолкала Василия:

    - Что ты стонешь так тяжело? Возьми себя в руки, наконец! Мужчина ты или нет? - Она отвернулась, пополотнее укутываясь одеялом, и тут же засопела.

    Боясь потревожить жену, осторожно и неторопливо оделся.

    Пойти к оленям?

    Решил спуститься к чёрному в туманной матовости таинственному озеру, до старой тракторной дороги. Коричнево рассекает зелёную марь. И по ней дойти до скал... Василий шагнул в наплывающую влажную серость - и отпрянул, ослеплённый ярким бело-синеватым светом застывшей молнии. Мёртвенность. Беззвучность. Сосны с корявыми ветвями. Чёрные причудливаые тени. Былинка не шелохнётся. И только Нечто сияло и волновалось. Глаза нестерпимо ломило. И увидел: мир во стократ сжался, весь уместился на холмике. А над ним отверстая дверь в небо - в ледяную лазурь сияющую. В лиственничном леске олени, как букашки, мох-ягель хватают губами на ходу, медленно-медленно поднимаясь склоном. На другой стороне холмика - палатка со спичный коробок. Выцвела, прохудилась, стенки истончились и не шибкая помеха ветру-хиусу. Другие палатки поодаль. Рядом манатки - сёдла, ящики и мешки с провиантом и ещё кучи вещей, укрытых брезентом и берёстой.

    Появился грузный человечек. В старых резиновых полуболотниках. В толстой брезентовой куртке, сшитой пиджаком. В простых рабочих брюках. Когда он осматривался, оценивая обстановку, прежде чем пуститься в путь, блеснули круглые стёкла очков. Тёмное лицо обрюзгло. Под узкими глазами мешки набрякли. Человечек посмотрел по-собачьи, умно и устало в отверствую дверь на небо и ужаснулся.

    Показалось, сидящий там, на небе, - председатель сельского Совета! Много лет правил тайгой верховья. Если не своими руками, то с помощью чужих. Имя его в Арги - Шут-Палач. Опасно даже просто ему не понравиться. Изживёт самыми невероятными способами. Обмарает - век не отмоешься, убежишь, куда глаза глядят. Один из самых достойных и заслуженных председателей. В прошлом, в оторванности посёлка от мира месяцами, самодержцем. На кои-чьи супружеские ложа всходил хозяином, пока мужики охотничали.

    Однажды почва стала ускользать из-под ног. Глубокой осенью скончался наш дорогой Леонид Ильич Брежнев. Шут-Палач выл волком. Густой вой, проникающий сквозь стены жилища, леденил души. К вечеру, получив по рации из РК указания, Шут-Палач сел в легковушку ("буханку") и мотался на предельной скорости всю ночь по охотничьим бригадам - куда можно добраться. В десять часов утра в клубе траурный митинг. Шут-Палач пребывал в тщательно отработанном амплуа:

    - Дорогие товарищи! Прежде чем начать торжественный митинг, посвящённый смерти нашего дорогого Леонида Ильича, надо избрать рабочий президиум. Я предлагаю избрать Политбюрор в полном составе. Похлопаем, товарищи! - Аплодисменты.

    Сказав длинную речь, Щут-Палач, со скорбно потемневшим лицом, уселся за стол, порывшись глубоко за пазухой, достал из потайного кармана особый дневничок, корявыми буковками записал: "Мишка-сука ехидно лыбился, когда я говорил про всенародное горе". Закрывая митинг, потребовал:

    - Похлопаем, товарищи! А завтра дружно и энергично отправимся в тайгу добывать мягкое золото Родине!

    Закутавшись в шубу, напялив собачий треух, обвязав мощную шею шерстяной шалью (своим здоровьем озабочен больше всего), ушёл страдать, думу тяжкую думать. Скоро понял: ничего для него и ему подобных не меняется и не может измениться. Аппарат правил, и как хотел, так и воротил, а всё остальное для отвода глаз. Теперь, конечно, труднее. Правда, гораздо интереснее. И это нужно для самоспасения. А он, Шут-Палач, есть наиважнейший винтик, старый коммунист, пусть и безграмотный, но документ об образовании есть - проблема снимается. Он должен продолжать СТОЯТЬ! Стоять на страже ПАРТИИ. Такие, как он, и есть твёрдость и незыблемость Власти...

    Загремел голос Шута-Палача: "Судить тебя будем, тунеядец! Обособился. Социалистичекого образа жизни бежишь?! Детей своих, мерзавец, в светлое будущее не пускаешь! Единоличником быть захотел? Мой отец и дед все силы положили, уничтожая таких иродов! Не будет этого! Не будет!.."

    - И воздам каждому из вас по делам вашим! И вручаю тебе звезду утреннюю. - Звёздочка сине-белая засверкала на ладони грузного человечка.

    Василий очнулся на берегу ключика. Наклонился -хотел попить водицы. Зазвучал нечеловеческий голос. Соболиха! Она обитает недалеко от табора-люкчи. В скрипучем и тонком голоске забота о своих детёнышах, ибо без них, без людей, и они растворятся, превратившись, может быть, в песок: "Неужели только кровью своею можно отмыть и зажечь Факел Спасения? И кровью всех моих, что было всегда и есть сейчас со мною в скорби и великом терпении. Как постичь: в недавнюю войну многие охотно соглашались участвовать в расстрелах за возможность изнасиловать приговорённую к смерти. Не есть ли Судный день после такого знания блаженство? Шут-Палач хочет нас уничтожить. И как глупа моя вера в милосердие чекловеческое".

    "Это же... она говорит за меня!" - Василий, захватывая пригоршнями студёную воду, фыркая, долго пил, но жажду не утолил. И поразился извечной картиной, возникшей вдруг. Семь золотых светильников, - Он. Снежно-белые волосы. Глаза горят красным огнём. В протянутиой руке, в ладони, семь звёзд. И, как у Змея язык, иногда изо рта Его высовывается  обоюдоострым ножом. Круглое лицо источает сильно воздействующий свет, горестный и надрывный. Он, держащий семь звёзд, прикован к престолу Шута-Палача за шею золотой цепью.

    Василий терял сознание от видения и безысходности. Встревоженный голос жены. Тонкий-тонкий. Удивился. Но только на миг. В следующее мгновение понял, что голос-то звучит у ног, доносится от палаточки, поставленной на холмике, возле которого он присел на корточки - и обомлел, увидев восседавшего в окружении подобных Шута-Палача уже на земле и бредущего по тракторной дороге грузного человека. На этого-то человечка и завопил пискляво Шут-Палач:

    - Покайся! Стань плотником. Созидателем. Вперёд! И ты вздохнёшь полной грудью. И дети твои будут счастливо улыбаться. Партия и правительство учат нас радоваться жизни. Возрадуемся! Дети твои станут совершенны физически и здоровы духом. И да здравствует: плодитесь и размножайтесь! Партия и правительство смотрят на нас. Вперёд!

    - Каюсь! Каюсь! Каюсь! Но он сорвётся с золотой цепи и убьёт нас обоюдоострым ножом, выскакивающим молнией изо рта Его.

    Он восторжествовал с грузным человечком! Раздался над всеми громовой глас. Порушились скалы в горах. И земля вздрогнула вся. И осенило Василия: "А я увидел как бы всё сразу и познал истину и пришёл к ней. И не помню истины, да и нет в этом нужды, ибо Решение обо мне давным-давно принято и оно неизменно".

    Ариша услышала, отец хныкающе высказал матери, что разбудила его не вовремя. Надо было раньше, или позже. А теперь вот думай-страдай, как понять сон.

    Она свернулась клубком и дремала ещё какое-то время. Вновь проснулась с тяжким усилием.

    "Нет, отец именно заругался на мать, а не заныл, проклиная всё на свете, стараясь вызвать в ней сочувствие. Это что-то новенькое".

    Табор погружён в глубокий утренний сон. Отец, видимо, ушёл к оленям. А мать ещё не поднялась, чтобы разжечь большой костёр и начать готовить обед.

    Ариша чуть приоткрыла полог: туман густ и непрогляден, деревья за табором призрачны. Ещё холодно, и потому комаров нет. Легла на спину, укрывшись байковым одеяльцем, зачехлённым в розово-белый пододеяльник.

    Бездумность в их жизни теперь - одно из главных достоинств, и они к ней стремились. День прошёл - и слава Богу! Особенно Александр, брат. Злые, утончённые черты смуглого лица размягчились. Чёрные глаза, похожие на две глубокие ночи, подобрели. И он больше не прищуривался презрительно.

    Ариша, спрятавшись под одеялом, с открытыми глазами, долго томилась чужим ощущением мира: "Нет сил сопротивляться силе. Есть лишь жажада сопротивления. Что я такое? И что такое она? Может быть, я подорожник, живу в её расщелине. Я случайна? Она непременна? Ночами скала приходит в движение, вытягивает слабые, мягкие ложноножки, они гнут меня, обволакивают, желают придать мне разнообразные формы. О, я поняла, чему прежде всего я должна противиться - это компромиссу со скалой". Одеяло пахло морошкой и французскими духами, юным телом и чистыми волосами, - дымом и болотным багульником.

    Она опять заснула.

    А отец в это время шёл как раз возле скалы. Ариша мистически бояалсь скалы. Там в тридцатые годы расстреливали. Однажды ей слышались голоса расстрелянных, и только один раз видела, что из земли выступила ярко-красная кровь. А отца прямо-таки преследовали видения и голоса - стоны, вскрики, поэтому здесь он шёл быстро, слишком быстро, задыхался и, войдя в молодой сосняк, садился на валун и сидел с закрытыми глазами, умеривая дыхание и с болью думая о том, что скала каким-то тайным образом давит на детей.

    Впрочем, уже ничто не имело значения. Василий нарочно выискивал бедственные свои переживания, чтобы ещё хоть так, через боль и стыд, привязать себя к жизни. А она неотвратимо усложнялась. Васильевы жили-кочевали в мучениях. Недавно было у них двадцать три оленя. Животные часто уходили на "старые" места, к совхозному стаду, источающему далеко окрест притягивающую силу для оленей. С пастухами не ладили. Те по возможности забивали приблудших.

    Весной у Васильевых осталось семь оленей и два малыша - оленята нынешнего отёла. Семейство Васильевых орочил дожило до ограни распада и растворения во ВСЕОБЩЕЙ жизни.

    У маленьких ключей-бирокашек волшебная чистота, дорожащее и влажное дыхание сочных душистых трав, где к духам примешивается тончайший запах морошки. А морошка-ягода осенью ярко-оранжевыми и светяще жёлтыми огоньками сияет на изжелта - и тёмно-зелёном мху.

    Ариша иногда приходила на бережок ключика. Усаживалась на поваленное дерево, раскрывала книгу и задумывалась. Никак не могла заставить себя читать. Каждая строка дышит ложью. А вокруг сыро, тихо и грустно, и жизнь медленная-медленная и древняя; много лет падающие дерева-листвени живут тягуче. Или умирают тягуче? Ведь говорят же: весь жизненный путь есть дорога к смерти.

    Ближе к истоку много павших деревьев. В завалах, нашла же сухое местечко, живёт чёрная соболиха. Ариша дважды её видела - она напоминала девушке торопящуюся, озабоченную женщину - и умилилась. Отец как-то, сняв круглые очки в металлической оправе, долго и нудно говорил, что в тайге страшнее соболя зверя нет, рассказывал о неисчислимых бедствиях. Отец снимает очки специально, легче говорить правду.

    Сейчас среди вековых лиственниц затенённость и мрачность. Маховка-смородина отцвела. Осенью много маховки-ягоды необыкновенной сладкости будет, но собирать её будет уже трудно - чуть тронь и ягода полетела на землю.

    Ариша рывком сбросила одеяло и села. Не смела дальше переживать ощущение чистоты тайги-Арги, чтобы не разочароваться, не разрушить трепетное чувство: за ней Кто-то наблюдает. Он не страшен, Он обесапокоен, Он сострадает. Он скоро вмешается, и всё плохое останется в прошлом...

    Прошлое... Ей вспомнилось, как они медленно уходили от погони. Это было бессмысленно. Однако отец упрям и силён. Глаза сверкают. Подтянутый, быстрый, ловкий. От стройной фигуры веяло мощью, и маленкая Ариша спокойна, не хныкала, не капризничала - Там, в том времени, что-то очень важное осталось.

    Красная утка! Да, та женщина, изуродованная женщина. Её звали Красной уткой, наверное, из-за шрамов, делающих её лицо красным. Она работала в бюригаде отца. Но ещё раньше пьяный мужик сунул дробовик в окно и выстрелил в никуда. А заряд дроби снёс пол-лица пятнадцатилетней девушки. Чудом осталась живой на страшные мучения.

    Однажды приехали какие-то люди. С ними председателдь сельсовета. Он один говорил - угрожал, кричал. А прежде? Что-то было ещё, ещё - Красная Утка! Ах да! Ах да! Отец первым увидел людей - чужаков и схватил карабин. Глаза вытаращены, страшные-страшные. Но гундосо закричала Красная Утка, устремляясь наперерез отцу. И тот зарычал в ярости. Швырнул оружие - карабин прорвал стенку палатки.

    Передав стадо, отец через год начал грузнеть. А глаза провалились глубоко в глазницы, потухли. Председатель сельсовета тогда радостно вещал, довольный победой:

    - Объединив стада, мы решим кадровую проблему. Дадим вам возможность жить в селе по-людски. В тепле! К вашим услугам баня, сельский клуб, библиотека, фельдшарский пункт, продмаг. Дети смогут жить с вами, а не в интернате... - Слова для Ариши были таинством, страшным таинством, каким была чёрная ночь, большие и яркие костры и корявые тени на огромной скальной стене. Иногда вселенский гул сливался с гулом огня...

    Ариша вышла из палатки. Всё влажное от росы. Умывальник, как и всегда, наполнен свежей водой. На суку висело чисто-белое махровое полотенце. Сухое. Только что кто-то принёс. Девушка умылась, почистила зубы, спрятала пасту и щетку в матерчатый мешочек, ещё сполоснула лицо и, захватив полотенце, вернулась в палатку.

 

                                                                    2.

    Ариша вчера ездила в посёлок. Ей давно уже не хотелось показываться на люди. Но надо сдать книги в библиотеку. Пришло время кочевать. Правда, пока ещё не знали куда. Вот-вот отец должен решить.

    На тот берег перебралась на лодочке.

    Полого уходящая вверх улица прямая. Недалеко от вершины сопки она обрывается, и дальше - нартовая дорога. На перевале она расходится на три распутка. Правый ведёт в верховья рек. Прямой - в Амурскую область, левый - в Якутию.

    В начале  дорог они и встретились. Кириллов и Ариша. Для него встреча имела особое значение. Он к ней готовился. Не имея авторитета мужчины, способного к семье, к ответственности, почему-то решил, что тунгуске всё равно - лишь бы мужик был! Для неё ровным счётом встреча ничего, хотя парень вызывал в ней гамму чувств и переживаний, свойственных её возрасту и положению. Он был крайне смущён. Но держался, правда, бодро, разыграв повод купить шкурки на шапку.

    Ариша - в облегающем светло-сером платье, с вышитым тускло красным цветком на левой стороне подола, выше колен. Хрупкая, гармонично сложенная, правильное лицо, обаятельные и загадочные черты. Красивая девушка, хотя и непривычного типа. Глаза пронизывающе внимательны. Спокойная в движениях, под любопытными взглядами мужчин она обычно чувствовала себя вполне естественно. Но иногда в её фигурке проскальзывала девчоночья беззащитность.

    Кириллов - голубоглазый высокий парень, приезжий с запада, работает в плотницкой бригаде. Пятьдесят третьего года рождения. Девушка мгновенно просчитала, насколько он страше. И тут же отвергла мысль о возможности выйти за него замуж.

    Конечно, Ариша чувствовала свою притягательность для мукжчин, особенно для тех, кто давно оторвался напрочь от тайги, хотя и жил ею - кормился. Ариша понимала, что и Кириллов живёт этим, может быть, не осозновая, и что сие и есть центр человеческого мироздания. А всё остальное - порождение и продолжение. Девушке стало противно и тягостно. И вдруг в голубых глазах мелькнула тень беспойоства. Почудилось: он понимает её и сам страдает, мучается. Плавным движением рук она убрала чёрные роскошные волосы за спину и шагнула к Ивану, чуть ли не вплотную. Тёмные глаза её волшебно заискрились. И он, не зная как себя вести, широко улыбнулся, показывая крупные жёлтые зубы и воспалённые дёсны. Девушка резко отшатнулась. 

    - А где вы живёте? - спросила, чувствуя: что-то, наконец, решилось разом и наступило облегчение.

    Он рассказал, как пройти к его дому.

    - Хорошо, - она заспешила. - На днях я занесу. Две шкурки пыжика? Я верно поняла?

    - Да. - Помрачневший Кириллов сровсем сник, видя, как изменилось настроение Ариши. Девушка улыбнулась тонкими губами странно и мило. А глаза её печальны.

    - До свидания. К нам приезжать не надо. Тропа опасная. Болото - трясина по пути. Я сама принесу. - Она содрогнулась, как будто опять ощутила дурной запах изо рта. - Или нет.Брат принесёт. С ним и договоритесь о цене. - И пошла вверх по улице, стремительно, чуть наклонившись вперёд, изящная и привлекательная. Но уже с болью в душе, в предчувствии ужаса. На люкчу! Домой! Домой! Прочь из чужого мира! И ей уже надрывно думалось о каких-то сверхъестественных линиях судьбы, когда вспомнила: у Красной Утки фамилия, как и у Ивана - Кириллова! В мире зазвучал гундосый голос. Там, дома, что-то произошло! Ариша побежала к реке, сверкающей чёрно-водной гладью. Швырнула на сиденье лодочки сетку с книгами. Резко оттолкнулаксь от берега. Перплыв, углубилась в тенистую тайгу, залитую жёлто-солнечным светом. И не успокоилась до тех пор, пока не вбежала, преодолев топкое болото, на обширную террасу предгорья. И затаилась там молча, слыша голоса родных. Постояла, умеривая частое дыхание. Вдохнула полно и радостно запахи мха, багульника, смородины, горькость дымокуров, дыхание сосен, берёз и лиственниц.

 

                                                                     3.

    Утро сияло.

    ...Василий швырком набросил на пень лохматую шкуру и уселся грузно и основательно. Почуяв его стеснение, Ариша, мягко ступая по слежавшейся сосновой хвое, ушла в палатку. Ноющее томление. Глухо-глухо, и окружающий мир всё больше глохнет. Отец разделся - стащил противоэнцефалитную куртку и бросил на груду манаток. Сын лихо пощелкивал ножницами. Но к стрижке приступил неуверенно.

    Ариша слышала их разговор и думала: "Странно, теперь слова звучат серо, тускло, бессмысленно, да ещё эта давящая скала - мощная музыка! И томление тела - музыка?"

    - От ключа иду, - подстригая, рассказывал отцу Александр, - иду со стороны озера. Поднялся на взгорок. А соболиха тащит в зубах - я сначала подумал мышь. Или крысу. Светло-серая, чуть ли не белая. Бросила на песок и убежала. Я стою. Притаился. Смотрю, тащит второго, живого, придушила и бросила. Рядом с первым. И так пять соболят. Последнего кончила, выгнулась, посмотрела на меня, зафурчала - и прыжками вниз. И по мари так и замелькала. Смылась, короче!

    - Плохая примета, - пробормотал отец.

    - Да во всём вы видите плохие приметы! - Мать раздражённо. - Причём здесь плохая примета? Они и жрут своих детёнышей. И себя жрут с хвоста. Так что теперь? У них витаминов не хватает, а ты... плохая примета.

    Ариша больше не слушала. Достала чемоданчик, вытащила пилку и принялась подтачивать ногти, время от времени поглядывая на родных из желтоватой сумрачности палатки.

    Засмеялась мать. Смех заискивающий, фальшивый. Просто пытается засмеяться, чтобы хоть как-то обмануть близких и обмануться самой.

    Аришу вдруг насторожила интонация отца. Ей показалось, что говорит он с целью отомстить кому-то болью:

    -...Расстреляли днём. А не ночью, как других. Четырёх женщин и приёмщика пушнины. От него всё требовали какого-то признания. А женщин у себя на карбазе держали, изголялись...

    - Отец! Ариша слышит.

    - Да надо, чтобы она слышала. Надо. Поставили их к стенке - к скале. В толчки. Торопились, очень... Что солдаты тогда думали? Что правое дело творят? Вот вопрос! Смог бы я так? Ведь есть приказ от имени Родины, долг, обязанность. И, главное, враг. В нас крепко сидит: где-то есть враг. И уже ясно: я должен в случае сего убивать его, беспощадно и умело, не рассуждая. А вот Шут-Палач, он тогда мальчишкой споливым был, выскочил из кустов и к отцу. Кричит: "Дай стрельнуть! Дай я этого дядьку застрелю, дай!" Главный энекэвэдэшник поймал его за ворот. "Хороший, - говорит, - мальчик растёт. Палач! Возьми наган. Посмотрим, попадёшь учителке своей, тётеньке-шпионке японской, в глаз или нет. Видишь, как она смотрит. Гордая! Как она смотрит!  Червей кормить пойдёшь! Смотришь? Та ещё смотришь?" - Он впал в бешенство, подскочил и сам застрелил женщину. А Шут-Палач дотумкал наконец, что дело пахнет жареным, и смотался потихоньку. Энкэвэдэшники уплыли вниз по реке на карбазах - последний караван сплавлялся на нижние прииски. И никто там не знал о приближении смерти, и даже несущие её ещё не знали, кому из не ведающих чаша сия... Отец призвал сына и бил его смертным боем. Убил бы. Да Шутам везёт. Устал, вышел покурить. Тогда Шут-Палач понял, что гибель рядышком. Пересилил себя, выдавил раму и выбросился в окно. Под склоном у него тайник. Отец выскочил на вид. Шут-Палач и пуганул его из берданки. Тот за углом прижался к стене, наган стволом вверх-, и так стоял, чуть ли не час.

    - Врут люди из ненависти, - равнодушно сказала мать. - Может, ничего этого не было. Что, звери, что ли, люди? Неправда. Я не верю. Не фашисты же мы. И он же - Советская власть.

    - Я этого не отрицаю. Он действительно власть. Любой власти такой исполнитель и нужен, и ничего не попишешь. Приходится унижаться.

    Ариша спрятала пилку в чемоданчик и босиком вышла из палатки.

    - Хватит вам! - резко сказала. - Это вы себе оправдание ищите. Глупо.

    Все смолчали. Ариша подошла ближе, продолжая думать, что мать теперь всё время фальшивит. Прямо посмотрела на отца. Неприваычно видеть. Отец в чёрном костюме. Кулен в прошлом году и ни разу не надевался. Костюм неважно разгладился от собственного веса - с вечера повесили на самодельных плечиках в большой1 палатке. В белой рубашке, в болотных сапогах, неумело остриженный, отец смешон и жалок. Но Александр одобрил:

    - Вид подходящий. Иди! Наряд по душе Шуту-Палачу.

    Захватив сумку, сшитую из толстого немецкого брезента, Василий вышел на тропу. Ариша и Александр не заметили, что мать, демонстративно посмеиваясь - ну и учудили, мол, с этим костюмом - ушла в пралатку по своим делам, долго следили за отцом, пока не скрылся за деревьями.

    - Комедия? - Ариша взглянукла на брата.

    - Нет! Я думаю, ему удастся уговорить председателя сельсовета. Они ведь вместе росли. В крайнем случаке, использует их же оружие. Кое-что ему напомнит. Или они запретят старателям соваться на наш участок. Или выделят новый. А кочевать нам больше некуда. Ты лучше скажи, - ядовито, - умён Кириллов? Или теперь и физические достоинства ценишь?

    - Уже узнал. Глупости. У меня с ним коммерческие дела. Кое-что хочу продать. Просит. Кстати, с твоей помощью. Ты когда в следующий раз в посёлок... Сегогдня, завтра... Отнесёшь как-нибудь шкурки пыжика. Две. И о цене договоришься.

    - А-а, - повеселел Александр и тут же словно забыл о сестре. Он исподлобья смотрел совсем в другую сторону, на Старца. Тот сидел неподвижно. Рядом с ним на белой шкуре спал Ильюшка.

    Александр, прежде чем заняться своими делами, решил принести дров. Вчера напили "Дружбой" чурок на берегу ключика.

    Ариша горько усмехнулась. Санька ни во что уже не верит, или почти ни во что, а в удачу отца и вовсе. Без отца пусто-пусто. В палатке мать гремела посудой. Звуки смутно пробивались сквозь оглушённость. Солнце выкатилось над горизонтом, и туман над марью струисто заскользил в сторону и вверх. Свет и цвет смешались. Солнце приобрело форму утиного яйца. А через мгновение расплылось в бесформенность, наконец, вовсе расплавилось в бело-жёлтый сгусток животворного, тёплого огня.

    А Старец даже не шелохнулся. Хранит молчание. Молчит почти двадцать лет. Он замолчал в ту минуту, когда пришлось уйти из родовых мест. Мудр Илья, но бессилен. Бессилен? Узкие чёрные глаза глубоко в веках. Никогда никому не понять, о чём он думает, вспоминает, чем страдает-живёт. 

    А ведь когда-то он был одним из представителей большого и значительного семейства, имевшего свою культуру - способы изготовления одежды, обуви и орудий; произведения искусства: легенды, сказки, песни, загадки, культовые обряды. Ничего не осталось, кроме гула! Два брата Ильи входили в Совет национального округа. Именно они были первыми создателями колхозов. Именно они неистово агитировали сородичей бросать кочевую жизнь, суля жизнь Верхнего неба. Именно они пригоняли коров из района на мясо и привозили водку, чтобы заманить, выторговать оленей и угнать их в колхозное стадо... Они свято верили в своё дело!

    Осенью 1938 года расстреляли братьев Ильи под горой, у этой скалы, в ночь перед расстрелом четырёх женщин и приёмщика пушнины. Через год, когда арестовали третьего, любимца - младшего брата Аякэкэна, погибли в неравном бою, пытаясь его отбить, дядья - Максим и Пётр. После их семьи исчезли.

    Илья сородичей выкопал и за три дня схоронил на одном помосте - по обычаю своего рода, схоронил в тайном месте. Оно как раз недалеко отсюда; за века там целое поселение покойников.

    Сейчас Васильевых осталось: Старец Илья, его внук Василий (отец Василия - Фёдор Ильич - погиб в ноябре сорок первого года на фронте) и его семья: жена Устинья, сын Александр двадцати лет, восемнадцатилетняя дочь Ариша и самый маленький - трёхлетний Ильюшка, "пришествие"  коего произошло два года назад. Он от прадеда никуда! Тут же играет. Либо рядом с юртой, либо в ней. Розовощёкий, деловитый, чуть хитро улыбающийся своим мыслям и представлениям. Но порою вдруг словно испугается, бросится к Старцу, крепко-крепко обнгимет за морщинимстую коричневую шею. И засмеётся, успокоившись так же внезапно, зальётся колокольчиком. Наиграется, упадёт на шкуры, устилающие весь пол юрты, и спит себе, посапывает. И сегодня так же - утомился, устроился за спиной прадеда, прижался, свернулся калачиком и уснул.

    Старец подтянул крючковатой палкой чампули - короб. Достал из него красивые одежды: светло-жёлтую замшевую куртку, расшитую причудливыми разноцветными узорами, шаровары из коричневой саржи. По широкому поясу тоже вышивка - узор тёмно-зелёными нитками. Чисто-белая хлопчатобумажная рубашка, шёлковая майка - розовая, сатиновые трусы, половинчатые аккуратные сапожки, украшенные бисером. Каждый узор таит в себе определённый символ. И нить таинства тянулась с вышивки одной вещи на другую.

    Старец вдёрнул в иглу красную нить; судя по всему, работа подходила к завершению.

 

                                                                      4.

    До Святого места (Бунил), куда даже он, прямой потомок, пока не имел права взойти в одиночестве, надо продираться непроходимой чащей, где подстерегали опасные ловушки. Спустившись в долину горной речушки Атэулкэ, Александр прошёл подле скал до седьмого распадка. Достал топорик, получше увязал рюкзачок, чтобы не мешал при подъёмах в плотной чаще березняка и осинника. Через час, или, может, больше утекло времени, продрался до следующей террасы и вышел на древнюю-древнюю тропу. Долго шёл у самого подножия склонов и каменистых обрывов скал, пока скалы как бы отступили выше и, чтобы до них добраться, надо был подниматься либо по крутым россыпям, либо по земляным склонам, толсто устланным жухлой листвой берёзок, топольков и осинок. Листья жёлтые,красные, коричневые. Прошлогодние. Ещё не потеряли свою нарядность, но уже угасаются временем и блекнут.

    Нужный распадок. Снова седьмой по счёту. Несколько минут всматривался, присев на корточки, сквозь белость березок и дымность осин. Внезапно увидел Идола. Отсюда он представлялся высоким пнём. Территория бунил. Чилчагиры, чтобы защитить своих предков от местных племён, которые разрушали могилы пришельцев и сжигали их, устроили общее захоронение в недоступном месте.

    Оставив оружие, нож, рюкзачок, стащив с себя пропотевшие одежды, тщательно умылся ледяной водой родничка. Тайга звенела мощью жизни, невидимо совершая таинства. Вытряхнув из рюкзачка чистую одежду, облачился. Осмотрел топорик, размышляя, ведь и он - оружие. И решительно вошёл в чащу, время от времени пуская острое лезвие в дело. Так, по крутизне, цепляясь за стволики деревц, задыхаясь от напряжения, он наконец-то достиг покосившегося Идола. Грубо вырубленное лицо. Рот, глаза, уши едва обозначены. Свет достигал места рассеянным. Но всё-таки убийственным для мрачности. Тонкие губы Александра скривились в презрительной усмешке. Деревяшка! Уже трухлядью пошла! Неужели это просто деревяшка? А Шут-Палач - Бог и власть! Чёрная, бессовестная, непобедимая сила? Нет, нет, нет! Там, наверху, совсем другое. Там не деревяшки, там настоящее - Прошлое и Святость.

    Круша деревца, яростно прорывался вперёд. Когда чаща кончилась, он не остановился отдышаться, отдохнуть, осмотреться. А всё так же, держа перед собой в правой руке топорик, упрямо и быстро пошёл по россыпи вверх к тёмно-зелёному ельнику. До него почти километр по камням, меж коими глубокие щели и ямы. Ни люди, ни звери сюда не заглядывают. Даже для птиц там, в ельнике, хитрые ловушки и силки. Если какая и посмеет осквернить - то там и останется биться из последних сил, до последнего дыхания. Александр мальчиком был здесь с отцом. Хоронили бабушку. Жутко было смотреть на синиц, сов, воронов, коршунов, попалось несколько дятлов, висящих в тенетах и засохших. После-то он насмотрелся всякого в жизни. И когда видел, как живут в посёлках сородичи-братья, запиваются водкой, умирают молодыми, убивают в пьяном угаре друг друга, почти все не могут завести семью и знают только сегодня, - тогда он вспоминал погибших птиц. И следом за матерью повторял: "Чтобы не случилось, - надо жить!"

    Вздрогнул. Опасность! Оказывается, вспугнул кабаргу. Некоторое время Александр следил за её стремительным бегом по камням, туда, где ещё совсем недавно он мучился, продираясь сквозь чащу. Маленький горный олень был в своей стихии, имел своё и жил своими законами.

    Ерник. Вокруг устроены ловушки на чужого. Правда, они давно разрушились. В двадцатом веке никто из чилчагиров не решился их подновить, насторожить все эти самострелы, самоколы, заломки для выкручивания ног в суставах и камни-перевёртыши, замаскировать ловчие ямы и тяжёлые ухлёсты, которые били в лицо гипотетическому нарушителю колотушкой, размозжая череп. Мстителей не осталось! Но что-то могло всё-таки сработать. Поэтому Алдександр продвигался с осторожностью. И вот дошёл! Дошёл в надежде отсюда воздействоавать на мир тайными силами. Дыхание елей непривычно. Тёмнохвойные дерева разрослись от самой земли. Странно сыростью, грибным духом. Кое-где, в вечной тени, серо светился лёд. Увидел древний развалившийся помост. Чёрные длинные волосы. Похоронена какая-то женщина. Когда подошёл к упавшему погребальному сооружению, понял по скелету, что ребёнок.

    - Ты есть!? Явись! Или я заставлю Тебя явиться! Как миленького! И мы поговорим. Соболиха удушила своих соболят. Зачем? За что! Почему? Почему моя судьба решается - решается! - Шутами и Палачами!? Почему они говорят "нет вымирания народа, а есть единение братских народов" и в праздники надевают ордена!? Почему Шут-Палач вершит судьбы!? Этот самец, мечтающий о моей сестре. Почему?! - Александр ещё верил, как верил и в то, что Старец боится его, но неизвестно почему, а потому, что он, Санька, мог стать ОСКВЕРНИТЕЛЕМ и губителем последнего, что ещё теплилось в их измождённых душах, хотя все они, васильевские, и мучились  этим неимоверно. - Если ты есть, Амикун! Ты не позволишь надругания! Тогда я смогу... Появись! И тогда я смогу всё! Молчишь? Так получай, получай!

    Александр в ярости крушил топориком древние, старые, новые погребальные помосты, свалил их в одну кучу: волосы, черепа, остовы, ребра, утварь, оружие, украшения, серебро, золото... Шингкэны... Увидел сундук, обклеенный полосами берёсты. Орудая топориком, отодрал верхние слои, добрался до крышки, обитой оцинкованным железом. долго и нетерпеливо возился с ней, в кровь искусал губы. Наконец крышка подалась, и он оторвал её вместе с шарнирами. И тут предок! Ха-ха! Покойничек. В сундуке человеческие кости, посыпанные красным порошком. Маленькая челюсть. Ровные, красивые зубы, уже потускневшие. Александр рывком швырнул сундук на камни. Из него вдруг выскочила нагая девушка высотой с ладонь. Александр окаменел от ужаса. Девушка покатилась по камням. И, прекратив движение, медленно поднялась на ноги. Александр завопил и, ещё когда вопил, уже понял, что это всего лишь искусная костяная статуэтка Богини Древа Жизни, пользовавшаяся особым почитанием и любовью, от рода которой начинается новый круг жизни семейства. Александр её уже видел, а может, и держал в руках. Но в ярости не придал этому значения. Час, пожалуй, даже больше времени ушло у него на сведение под корень всех своих предков, пламя буйствовало, пожирая всё на свете, и его веру тоже. И он захихикал, чуя запах палёных волос, хватая шингкэнов и швыряя их в огонь. И невольно прислушался. После, выйдя из истерического состояния, осторожно выбрался из ельника, но прежде оценивающе осмотрелся. Нет, огонь не уйдёт в тайгу и не натворит бед... Двинулся вниз, вяло думая: "Ведь вопрос, в сущности, не в казни шингкэнов, нет, ни в казни. Вопрос в том, что Прошлое бессильно изменить хоть что-то. Прошлое заботилось только о себе. Оно не позаботилось о своём будущем. И в том, что я - мразь, не способная к жизни, виновато оно, Прошлое?! Значит, выхода на новый виток не будет?!"

    Александр ещё некоторое время смотрел на кажущийся маленьким серебристый самолётик, оставляющий за собой в яркой сини инверсионный след. Мощный гул встревожил тайгу. Гул иной жизни, иного мира. И перед глазами Осквернителя вновь медленно поднялась статуэтка давным-давно ушедшей из жизни девушки. И похолодел от странного и таинственного: это - Ариша!

 

                                                                     5.

    Устинья переживала уйму домыслов и догадок. Они большей частью верны. И лишь потому не сбывались, что побеждены, задавлены. А раз побеждены, значит, ложны? Ей жизнь вообще представлялась сплошным преодолением. А вначале был её мужчина - Василий. Будущий муж и отец их детей. Таёжник, резкий, исчезающий и появляющийся внезапно. Непредсказуемый. И начались её мучения. Прошло три года, они сошлись и родили детей. Образовалась новая ветвь семьи. Но долгосрочного покоя не наступило. Устинья постоянно пребывала в страхе. А порой и в ужасе за каждого. В этом и есть суть женской жизни? Жена и мать - вот высочайшее предназначение?

    Однако, в отчаянии, она не раз вспоминала слова Старца: "Не принимаю тебя. Мучения предвижу. Ты красива, и тебе лучше выйти замуж за русского или якута, тогда проживёшь изнеженно и счастливо.

    Рождение дочери вселило в неё великую надежду. Старалась с младенчества привлечь Аришу в союзницы, тем более, что Старец уже замолчал и в своём безмолвии никак не мог повлиять на девочку. Наверное, всё так и есть. Но Ариша так и не приняла сторону матери. От неё ещё больше натерпелась Устинья, беспокоясь за неё, скрытно, но люто ненавидя Старца, подозревая, что он и его дух всему объяснение. А он и сам тяготился жизнью люкчи-стойбища невероятно изменившегося внука. Собрался укочевать на Средний Калар, к дальним родствыенникам. Рождение Ильюшки задержало. Желание Старца каким-то невероятным образом разгадано Устиньей. И то, что Старец прекрасно понимает себя как тяжесть, усиливающую боль в семействе, неожиданно примирило женщину с ним. Ильюшка связал их, Устинья потеряла бдительность. А ведь сама же выносила горькое убеждение, что стоит расслабиться, как сразу много неприятного. Смирилась! И внешне эта высокая, статная женщина подурнела. Огромные коричневые глаза тревожны. Даже в статности её появилась надломленность. Теперь уж мужчины разных концов тайги не говорили о ней с тайным желанием: "Породистая!" А сейчас Устинья всю энергию направила на то, чтобы "изгнать" Аришку из тайги. Дочь и сама прекрасно знала, что другого выхода нет, знала и изо всех сил цеплялась, тянула время, порой веря, что уход её из тайги стал невозможен и бессмысленен, ибо жить "в гостях", по крайней мере, абсурд.

    Устинья пошла на большее, переборов смущение, заранее переживая будущую пустоту и стыд от своих слов и чувств. Она бодрячески и прямо сказала:

    - Если не хочешь замуж, тогда так роди. Пусть и от женатого, это даже лучше. Выбери который справнее.

    - Породистее? Может, мне от Шута-Палача родить? Он это мигом устроит. У него же полсела его дети. Как он, ничего? Или с женщинами тоже палачески? Садист? Нет? Ты же знаешь?!

    - Не смей! Противная девчонка! - сорвалась на визг Устинья. - Поживёшь ещё с размазнёй...

    - Папка - размазня! Тебе самец нужен? Сейчас всем самец нужен... Точно! От Шута-Палача и рожу. Он хоть чистоплотный и холёный. И я только перед ним робею.

    - Я тогда тебя удушу!

    Ариша дёрнулась и убежала в лес, наверное, на ключ-бирокашку. А Устинья долго сидела в гуле и трепете, до тех пор пока дочь не вернулась веселенькой и наксмешливой. Она энергично взялась за дела. Принесла ведро водицы. Устинья расшурудила костёр. Вскипятила воду. Кипяток остудили и стали замешивать тесто, чтобы состряпать лепёшки к приходу мужчин из тайги. А рядом, совсем рядом, творилась странная жизнь. Маленький Ильюшка занялся постройкой какого-то сооружения из палочек, веревок, коры, коробков у юрты Старца.

    Ариша вдруг перестала мять тесто на доске, выскобленной до желтизны, и зашептала:

    - Я их всех ненавижу! Вот мой жених, Толик Забзигиров, замёрз. А мне не жалко. Отмучился! Да и он для меня умер раньше, чем замёрз. Когда облевавшийся лез ко мне в постель. И вообще, я не хочу рожать - рожать производителей палачей и жертв! Не хочу! И не буду! И оставим это!

    Глаза её чёрные сверкали яростью. Щёки раскраснелись. А бледная, поражённая Устинья в ужасе шёпотом твердила:

    - Одёнав! Одёнав! Грех! Нет, нет, не делай этого! Ты не решишься это сделать!

 

                                                                   6.

    Василий зашёл к Габышевым, дальним родственникам. Семья их почти вымерла. Одна из дочерей Лопчи, оргакнизиторов колхозного движения по всей реке, старуха Дора, ещё крепкая, настороженная, внимательно слушала Васильева.

    - Заставили вот идти к председателю, - рассказывал, - мечутся. Да им-то легче. Они не знают, что я знаю. Если этот кусок - глухой угол не сохранят, то вся тайга захиреет.

    - Ведомо, ведомо и нам. Но спокойны мы. Деколону выпью и думаю, думаю. Пошто водки-спирта не стало? Не знашь?

    - Не знаю, Дора, не знаю. Ничего не знаю. Куда деваться с семейством - не знаю. Председатель говорит, чтобы у вас пожили до зимы, а там, может, на охоту пошлют. И домишко какой выделят.

    - Да, - заметила старуха, - жидок ты стал. Прямо не верится, Ваасилий. А куда тебе идти - не знаю. Здесь тебе - погибель. Всем вам здесь конец. И до зимы не доживёте. А мои все запились. Зиму охотятся. А остальное время пьют. Я так и зиму пью. То бражку, то деколон. Редко водку. Краску каку-то пила... Ты не знаешь, пошто водки-спирта не стало? А тебе чё? Ты семьёй живёшь, в тайге, а плачешься. В тайге. Кочуешь! За олешками бегаешь! Живите!

    - Так-то оно так... Конечно. Ладно, счастья вам, благополучия.  А я пойду. Весь день в посёлке. Надо ещё в магазин зайти. Продуктишек взять.

    - Живите! - повторила старуха, блаженно улыбаясь. - Живите! 

    Переехав на ту сторону реки, очумевший в посёлкае от множества людей, пустословия, суеты, множества угнетающих звуков, нового, озлобленности и враждебности, Василий почти час сидел под соснами, вслушиваясь в шумы и глядя с ужасом на желто-стенные дома, крытые шифером, и черно-стенные, под дранкой и толью. Иногда в поле зрения появлялся человек, следуя куда-то по своим делам, и исчезал. Солнце катилось к закату. Василий застонал от нестерпимой душевной боли, вскочил и чуть ли не побежал по тропе.

    Почуял горечь дыма. А потом и запахи таёжного жилья.  Останолвился. Стоял до тех пор, пока не понял, что Александр ещё не пришёл. Обрадовался. "Я сейчас им всё расскажу, - подумал, - и они поймут всё как надо".

    И, чуть улыбаясь, уселся на чурку у костра, посмотрел заискивающе сначала на жену, потом на дочь.

    - Председатель нашей Аришкой интересовался, - спокойно начал он, морща высокий лоб, изо всех сил скрывая своё состояние. Но нет-нет, да и содрагался, словно от вселенской обиды. - Пусть, говорит, зайдёт. Надо решить насчёт работы. А может, говорит, на учёбу отправим. Это уже кое-что! Не век же тебе в тайге торчать! А нам пока кочевать дальше некуда. Худые времена наступили. Стране нужно золото! А нам потому надо в поселке жить. Тут стоять будем до августа. Думать будем, думать. Санька-то в тайге?

    - В тайге! - Устинья, как-то странно повеселев, навесила над углями медный чайник.

    Василий подтянул к себе сумку.

    - Аришечка, вот тебе колготки беленькие купил. Жпенщины сказали, что продавщица для тебя оставила. Я пошёл и купил. Тут, мать, пряники, конфеточки. Ешьте.

    Ариша смотрела в землю.

    Время близилось к вечеру. Василий поглядел на солнце и сказал:

    - Чай пить не буду. У Габышевых пил недавно. - Поднялся. - Пойду. К оленям схожу.

    На заду брюки испачканы глиной. Он быстро пошёл через марь. Обходя глубокое озерцо, краем глаза увидел, что женщины собираются пить чай с пряниками и конфетами; Ариша несла к костру большую лепешку, а за сестрицей бежал малыш Ильюшка.

    Оленей не отпускали на волю, держали на длинных поводах на кормовом месте. А утром и вечером перевязывали на другие места, дальше, сначала напоив из ключа. Боялись потерять. Решил сейчас оленей зачингаить (привязать к шеям чурки) и отпустить. Пусть кормятся вволю.

    Марь ещё толком не оттаяла. Василий не торопился. Некуда торопиться. Но до оленей дошёл неожиданно быстрро. Они услышали его издали и поднялись, тяжело вздыхая. Василий отыскал приготовленные Александром чингаи, вчера, когда пилили дрова, - не толстые чурки, с вырубом посередине, за них привязывают повод оленя. Чингай, затрудняя передвижение, не даст животному уйти далеко. Разговаривая с оленями, Василий зачингаил и отпустил их всех. Оленята бегали так. Побыл немного бездумно на месте. Отсюда, со склона, видны белые шиферные крыши домов посёлка, залитого жёлтым солнечным светом: посёлок утопал в зелени соснового бора. Далеко-далеко в горах кто-то протяжно закричал. Василий стал смотреть туда. Горы в синей дымке, сливающейся с небом. В распадках уже черно - там прохладная тень, и свет закатывающегося солнца прямо туда не попадает.

    От оленей уходить не хотелось. Сыро и прохладно. Прохлада пахла зверем, стадом, детством, юностью, прошлым - и прошлой пьянящей радостью. Настроение внезапно изменилось: бежать, бежать от прохлады, ввергающей в безысходность, неумолимо приводящей к горю и возвращающей в сегодняшний день. Пошёл он медленно, не роазбирая дороги. Несколько раз падал. Ушиб правое колено. Порвал рукав пиджака.

    Устинья ждала его в нетерпении на краю взгорка; здесь начиналась марь.

    Василий спросил:

    - Где Ариша?

    - Ушла в посёлок.

    Василий, посерев лицом, вырвал топор из чурки и направился колоть дрова. Наготовив дров, молча ушёл в палатку. Сумерки звгустели. Услышал зов жены. Оказалось, вернулся с охоты Александр. Василия потрясло. Перед ним явился мудрый, словно старик, человек. Худое лицо измождено. Ввалившиеся глаза понимающе смотрят из глубины. Бросил к стенке юрты тугой и тяжёлый рулон берёсты. Не проронив ни слова, долго пил чай, глядя на тлеющие угли очага. Потом уж умылся по пояс ледяной водой из ручья. Растеревшись махровым полотенцем, скрылся в палатке и через какое-то врем вышел в сером выходном костюме. Колстюм смятый, но чистый и хорошо сидел на ладной фигуре Александра. Под пиджаком - светло-розовая рубашка. Резко сказал угрюмому отцу:

    - Давай, рассказывай!

    - Рассказывать-то нечего. Живите, говорит, в посёлке. А то милиция спрашивает. В тунеядцы запишут. Говорит, детей плохо воспитал. Работать раз не хотят. На стройке, говорит, будете работать. Себе дом сделаете. А зимой охотиться будете. Я ему говорю: мы - орочены, мы строить не умеем, в посёлке жить не можем, мы с оленями жить умеем только. Нету, говорит, оленей, бегут ороны от людей. Партия и правительство, говорит... Одним словом, Шут-Палач. Сам знаешь. Через каждые пять слов партию и правитедьство поминает. Ишь, мол, особых привилегий захотел. Другие же живут.

    - Ясно. А зачем те люди пришли на Гобзякит? - спросил, растирая ладонью лицо. - Глохну, что ли... Плохо слышу.

    - Просто глухо сегодня что-то. А те люди все ключи будут копать. Золото добывать. Золото - это тоже Власть. - Василий поднялся, чтобы помочь Устинье.

    Устинья теперь боялась сына. И пожалела, что столько душевных сил потратила на бессмысленную борьбу со Старцем, нанося ему жестокую боль, открыто выживая из люкчи старого человека. И ничего нельзя исправить. Даже происшедшее минуту назад.

    Александр застыл в неподвижности. Чужой, страшный, познавший за один день всю мудрость Земли и Звёзд.

    Сняли с огня чан с горячей парящей водой. Устинья постирала бельё и другую олежонку. Отец и сын, переговариваясь о незначительном, натянули верёвку меж трёх сосен. Мать, развесив постиранное, стараясь не встречаться взглядом с сыном, принялась готовить ужин, думая, что сын почему-то так и не спросил об Аришке. А она ждала. И если бы спросил, закричала бы на него, всё бросила бы, схватила Ильюшку и убежала в тайгу, спряталась бы в какой-нибудь щели и затаилась раненым зверем. Он молчал. И мудрым покоем сковывал чувства и мысли. Устинья унесла еду в юрту. Покормила младшенького. Старец к еде не притронулся. А лёг и отвернулся. Ильюшка ловко перелез через него, прижался к нему и зашептал свою вечернюю нелепицу на эвенкийском языке, потихоньку засыпая. Василий и Александр тоже отказалтись от ужина. Устинья не стала убирать посуду, ушла в палатку и там сидела, мелко трясясь от ужаса. Одёнав! Одёнав! Она слвышала голос Александра, ровным счётом ничего не понимая:

    -...Мы не способны сострадать, потому что нас смяло. Сострадание возможно при наличии запаса прочности.

    Устинья зажала уши ладонямии и повалилась на подушку, бормоча:

    - Одёнав, одёнав...

    Очнулась от нездорового сна в те минуты, когда чуть забрезжил рассвет. И вышла в серость и прохладу. Сопки скрыты туманом. Красивое, смуглое лицо Устиньи припухло. Она поёжилась и ушла в туман. Вернувшись, присела рядом с мужем у костра.

    - Пойдём, Вася... поспим. А? Я уж забыла, какой ты есть...

    - Уйди. Аришка рядом. И Александр не спит.

    - Что!? Она вернулась? - быстро проговорила, оглядываясь, и густо покраснела. - Где же она? - Потом овладела собой и жёстко сказала: - Муж, который не может отладить жизнь, не муж.

    - Знаю.

    Вышел из палатки Александр. Бел лицом. Под глазами мешки. Он сел по другую сторону потухапющего огнища. Ариша остановилась у сосны, прижалась к стволу спиной. Над озерами и рекой сильный туман. Ариша оттолкнулась от дерева, пошла было прочь от люкчи, но вернулась и тихонько выскользнула из-за деревьев. Все почувствовали и медленно повернулись к ней. Искажённые мукой лица.

    - Зачем ты вернулась?! - крикнула Устинья.

    Василий обхватил голову ручищами. Александр вскочил и закричал:

    - Ты - не богиня! Ты - проститутка! Сука! Сука! Ты - не богиня! Ты даже не почва, не поле. Ты - ничтожество! - Он резко смолк, сникнув. Слёзы поркатились по щекам. Распущенные волосы Ариши необыкновенно черны. А повзрослевшие глаза вдруг задичали, а потом уж засветились спокойным, мудрым светом.

    - Я озябла, Саня. Пойду, переоденусь и приду. А вы скорее...

 

                                                                 7.

    Василий поднялся и стремительно, чуть ли не бегом засеменил к юрте Старца.  Серый полумрак. Старец посреди, упрямый и жёсткий, кажется, дремлет сидя. Седые космы и редкая белая бородка светятся. Василий протянул руку, чтобы подтащить чампули-суму. В ней хранилось особое и запретное.  Старец перехватил намертво своей "клешней" руку внука. Одет Старец парадно. Василий сказал по-русски, забыв, что Старец почти не знает язык:

    - Отдай мне яд. Маленький ничего не поймёт. С чаем выпьем, и всё... Арише...

    Старец понял и, отпустив руку внука, заговорил:

    - Ачин! Умукон ваадлан сыново. Би вадлан сыново. Би вадлан идувал. Би одянав ичита они одеян суннюн. (Первый убьёт последнего. Я убью его. Но я сделаю это в другом месте. Его душе не надо видеть, как это будет с вами со всеми.)

    - Они мулянды? (Значит, ты решил?)

    - Очав муляра. (Нет, это решило Нечто.)

    - Тали нонодэкэл. (Тогда уходи.)

    Старец открыл потайной выход из юрты.

    Взял на руки спящего Ильюшку и неслышно исчез.

    Василий, отяжелев, вернулся к костру. Александр и Устинья у огня. Ариша в палатке.

    - Туги индями иса! (Так жить больше нельзя), - Василий твёрдо сказал.

    - Одёнав! ОдёнавЁ! (Нет, нет!) - закричала Устинья. - Надо жить! Чтобы не случилось - надо жить!

    Александр повернулся к ней.

    - Лучал экспедицииду варэ аялба дюрба оролбэ. Эденап гада ая ороло. Тунна аннанил оденап ичира оролбэ. Иду дявучаденал орол-вэ? Аннанинду эмэдинатын старателил. Минду би бугладем. Би оденав. (Люди из экспедиции убили двух оленей. Хорошего приплода не будет. Через три года мы останемся без оленей. Да и где их пасти? Через год на наши места придут старатели за жёлтым песком. У меня душа изболелась. Я больше не могу.)

    - Би мулидем! ( Я согласна!) - Ариша вышла в ослепительно белом платье. Сбросила с правой нолги туфельку (на свадьбу готовили эти одежды), упёрла приклад тозовки в землю и, нажав большим пальцем ноги на спуск, выстрелила себе в рот. Откинулась назад, странно присев, замахала руками, повалилась набок и забилась. Выйдя из оцепенения, Устинья бросилась к Арише. Эхо в горах заревело безысходностью. Ариша билась уже на земле. На белом платье расползалось ярко-красное пятно крови, истекающей изо рта. Александр убил мать из карабина выстрелом в позвоночник. Устинья упала поперёк тела дочери. Он передёрнул затвор, передал карабин отцу, опустился на корточки около агонизирующей матери и, зажимая уши ладонями, закричал:

    - Стреляй же! Скорее! Скорее! Скорее!

    Старец слышал выстрелы: из тозовки, два из карабина и опять несколько из тозовки. Он уже переправился на лодке и медленно тащился по лесной тропе к посёлку, изредка останавливаясь и проверяя: не следят ли? Он ведь знал, что ему не очень-то доверяют. Особенно, Александр. Наконец он достиг цели. Опустил правнука на землю недалеко от зверофермы, видя, что его заметили люди, ошеломлённые явлением. А мальчик спал. Старец с трудом опустился на колени, понюхал волосы мальчика. Тяжело поднялся, показал на внука и ушёл.

    Василий это видел. Но в следующее мгновение облака застлали всё пространство. Он попытался разогнать их руками. Однако они просачивались сквозь пальцы, обильно орошая грубые ладони влагой, и тут же, завихряясь, продолжали окутывать Василия плотно и непроглядно. На тысячи километров расстилалось бело-матовое клубистое мессиво. Василий достал очки, нацепил их на нос, присел на корточки. Втянул в плечи чёрно-седую голову, чтобы видеть Землю. Осторожно подув, он сдвинул туманы в сторону марей, к озерам. Сосны зашумели, закачались плавно и величественно. И его взору открылся табор. Двое из павших, женщина и парень, уже остыли. Девушка хлюпающе дышала. Из ноздрей пузырилась кровавая пена.

    Вот показался медленно бредущий Старец. Вот он расчингаил оленей - отвязал длинные чурки от поводов, снял узды, аккуратно сложил их и оставил на видном месте. Старец одет в красивые одежды. Но видно, что сапожки ему маловаты - ноги распухли. Шёл неуклюже и медленно, часто останавливаясь. Достигнув стоянки, с ходу подошёл к поверженным женщинам. Стащил с девушки женщину, явно торопясь, действуя ножом, оголил грудь девушки, вонзил нож, обрызгиваемый яркой кровью, несколько времени копался в дёргающемся теле правнучки. Наконец вырвал маленькое горячее сердце и стал жевать его дёснами. Рот, бородка, щеки, руки - всё было в крови. Тихо и глухо. Откуда-то полился иссиня белый свет. Старец вздрогнул. Поднялся, не выпуская сердце изо рта, привязал к суку ремешок на уровне лица, надел на шею петлю, поджал ноги... и удавился.

    Василий встал на колени, упёрся локтями в землю: влага просачивалась сквозь материю рукавов и штанин, неприятно холодила. Внимательно вгляделся в стонущего грузного человечка. В правой руке его посверкивала сине-белая звёздочка. Она соскользнула с ладони, проплыла над землёй, то опускаясь, то взмывая, то отклоняясь в сторону, и вдруг вскользнула в развёрстую рану девушки. И кровоточащей раны как не бывало. Девушка садится, поднимается. Прекрасные чёрные волосы разметались по белому. Белые руки плавны. И шея красива божественно. И нет теперь на ней лилового синяка. И ноги стройные. Волшебные линии тела. И в безмолвии космическом она сияет солнечным светом посреди света молний. А на голове выспыхивает венец из многих звёзд, словно девушка приготовилась к шествию на брачную вечерю.

    И увидел Василий коня белого. Сидящий на нём назывался Верным и Истинным, который праведно судит и воинствует. Имя его не знает никто, кроме Него Самого. И многие за ним следуют на белых конях. И никто не видит, что от Него Самого тянется золотая цепочка. А конец её в руках Шута-Палача, моложавого, с чёрными иконописными глазами, с длинными ресницами, и взгляд чуть исподлобья, притягивающий. Под портретом Владимира Ильича Ленина. А Верный и Истинный грозно смотрит красивыми глазами на тысячные толпы и сурово говорит, заглядывая в лист розовой бумаги. И Шут-Палач согласно кивает голвой, иногда незаметно подёргивая за золотую цепочку. А в стороне подводят к Невесте коня белоснежного. И Она всходит в седло. И несёт конь божественный Её туда, откуда явился Верный и Истинный.

    А Василий повержен на спину. И нестерпимо яркий свет ударил в глаза и ослепил. Он видит белые шары над собой. Но вот опять наступило безмолвие, и Василий летит в сини, чужой сини, из последних сил стараясь уйти от предстоящей встречи, и молит: умереть" умереть! умереть!" Но Она приходит, взбирается к нему на колени и прижимается крепко-крепко. И они счастливы. Ты ещё не выросла, Ариша? Сознание обрывается, и когда возвращается, тогда он снова летит в сини, панически ужасаясь предстоящей встрече с трёхлетней Аришей в белом платьице. А она приходит, обнимает крепко-крепко, и начинается адова пытка счастьем...

    После убийства Александра Василий трижды стрелял себе в сердце из тозовки, но пули обходили его, ускользая вглубь огромного тела. Умер он в Могоче через неделю, попросив присмотреть за оленями. А маленькая голубая звёздочка Земля продолжала нестись с бешенной скоростью в бесконечно грандиозном Космосе...

 

 

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

                                                  Глава третья

                                                          ( фрагмент) 

                                                         ЭМЭ

                                                  (ПРИШЕСТВИЕ)

                                                            1.

    Заснеженные пики Хребта на ультрамариновом окоёме за долгими вереницами сопок. Зелёные сказочные леса. Далее синеющие до тёмно-синих,с пятнами серых каменных россыпей разрушившихся скал.

    Младенец "при дверях" в сей мир: там дикие звери и птицы, велико тварей, рыб, человеков-илэ в кипении роев в добыче пищи и продолжении в потомках.

    "Эмэ" (приход, пришествие) таинственно. Деревья исполины. Речка журчит разноголосо. Кочевье-аргиш по древней нартовой дороге.

    В тот миг тысячелетнее вспыхнуло из прошлой жизни. Из прибрежных зарослей воздух дыханием конгукта - шиповника дикой розы - поводырь из прошлых жизней  беспамятной ласковой тьмы Океана устремил младенца...

    Свет! Замер удивлённо, вцепившись пальчиками в борта "бо" ( люльки "эмкэ", сшитой ин берёсты, замши, прочной кожи). Эмкэ, любовно украшенная символами-орнаментами, если в ней ребёнок, называется "бэ" (у чилчагиров - "бо"). Когда младенец "при дверях" из Космоса и Океана (единого Смысла), люлька уже "боа" (небесная).

 

                                                              2.

    Балдымакта (новорожденный) эмэ-ми (пришёл). Мать узнает, отца, бабушку, улыбается и гукает на небесном языке радость встречи ( с дедкой контакт позже, когда станет бэеткэчэн-нэкукэ - малышом). Родичи с радостью посвящают малышу лучшего оленя - начало становления "орочи" - "оленного человека".

    Очередной "владелец" "Красной книжки" и автор фрагмента коряво: "Дмитрий Николаевич как-то спорил с братом Владимиром, дескать, часть их стада от оленя-быка, закреплённого за ним в младенчестве... Намедни Дмитрий Николаевич добрался до меня на оморочке (берестовой лодочке "дяв"). Шибко, видать, разозлило, если путь совершил "из озера в озеро, из речки в речку", перетаскивая оморочку на плече. Страдал: "...Тунгусов отрывают от оленей. В посёлке - как в плену! Надо писать в ЦК КПСС: рушится извечное: как жить "орочил" - "оленным людям"? Письмо написали, не подумав, что бессмысленно и опасно: ни одна власть не позволит ускользнуть информации о странных и чуть ли не повальных самоубийствах ороченов, их потомков. Послание в районе перехватили. "Машина" заработала. Дмитрий Николаевич и его родные согласились: покончили с жизнью... Вердикт властей: перестрелялись в пьяном угаре. А позже и вовсе перестали замечать, как будто ничего и не происходит... Меня ищут. Книжку передаю через "Камолого" ВМВ... "Они" к Вам придут! Не обольщайтесь!"

    Сия фраза повторяется много и в разных вариациях.

 

                                                                 3.

    Другим почерком, мелко-мелко, читается с трудом: "Тысячи хунну (скотоводы; перводится дословно: "имеющие домашних животных") внезапно лишились извечного мира узурпаторами Цивилизации. Началось стремительное вымирание потомственных оленеводов. А в Степи - чабанов. "Верблюжьи люди" (тэмэгэл) сгинули ещё раньше.

    Кочевники-скотоводы совершенно не присопосблены к "рабовладельческому" миру, в коем Бытие разделено на жизнь и работу. Разрушение особой естественной независимости от Цивилизации "кураторы" провозгласили "Прыжком через столетия".

 

                                                                  4.

    "Сразу не узнал. Мария Сакоулова. Заныла душа, затосковала. Машка - юрт-работница. 1969 год. Именно тогда в Норильском научно-исследовательском институте сельского хозяйства Крайнего Севера начали проводить опытные работы по изгородному содержанию крупных стад. Судьбы людей, наиважнейший опыт орочил (оленных людей), духовная составляющие не учитывались. Политика: "Человек для государства, а не государство для человека" - осталась неизменной, обретая всё новые формы искорёживания сознания народов, подчинив служение геопоитического государства обособленной паразитической структуре - знати.

    Изгородное содержание предусматривало обязательное укрупнение стад, от тысячи оленей до 1500. Объединили. Большинство оленеводов вырваны из родового Бытия. Переселены в сёла. Окончательный удар: в декабре 1984 года из Министерства сельского хозяйства РСФСР неукоснительный приказ переводить оленхозяйства на круглогодичное изгородное содержание. Оленье стадо страны (более 2 млн. голов) начало стремительно уменьшаться и за 12 лет потери были уже более миллиона.

    Машка, как выяснил, спилась, алкоголичка. Детей, троих, отобрали и увезли в детдом. Несколько раз кодировалась, пытаясь вернуться в прежнюю жизнь. Главное, забрать детей и "спрятаться" у орочил... Существовали полулегально несколько семей орочил на Витиме, на Олёкме, по предгорью Удокана. Они просто жили и никому не мешали. Их выявляли и преследовали. Поэтому некоторые формально числились колхозниками, позже работниками совхозов. Не спасало. Головная боль РК КПСС. Велась интенсивная работа по уничтожению антисоветских проявлений.

    Из бригады, кроме Машки и меня, после отстранения от оленеводства, все погибли. Давног умер, в пятьдесят лет, спившись, безработный бригадир - Иван Прохорович. Затсрелилась от тоски его жена Валентина. Погибли и покончили с жизнью (повесились, утопились, застрелились) потомки орочил (речь пока только о них), например, в селе Уоян (209 эвенков) около тридцати молодых тунгуса...

 

                                                                     5.

    "Привиделась Машка Сакоулова другой, прежней - молодой, счастливой. Слышу как сквозь сон: "Мок! Мок!" - пастухи кричат. Бригадир мягко спрыгивает с оленя на каменистую землю, подводит верхового к ярко-жёлтой листвянке, резко захлёстывает повод за стволик, двумя движениями завязывает. Звенящий студёный клоючик струится меж замшелых валунов. Толстые деревья на берегах неподвижны. Олень смотрит вслед человеку чёрными глазами и судорожно встряхивается. Стадо медленно течёт по тайге. Серые, белые, тёмные, пятнистые олени поднимаются по склону огромного рыжего перевала. Копыта щёлкают. Раздаются нервные всхрапы и густые хорканья быков. Резко пахнет зверем. Бригадир пересчитывает вожаков - оленей с ботолами. По вожакам пастухи прикидывают возможно отбившихся... К вечеру достигли осеннего пастбища  - здесь проводить гон. Олени растеклись по тайге, кое-какие легли. Пастухи валятся с ног от усталости, не в силах осознать, кочёвка прошла счастливо и многодневный переход через хребты Станового нагорья завершился.

    Бригадир подъехал к Месту, выбранному под стоянку. Все уже спят, бросив спальники прямо на землю. Мешки, потки, вьюки, постель, палатки, шкуры свалены в кучи, громоздятся вьючные ящки, сумы с продуктами, у дерева-лиственни карабины и тозовки.

    Легко шуршит по деревьям ветер. Осенняя тайга вздрангивает. У реки, внизу, хватив чужого духа, рявкнул изюбрь. Бригадир улыбается своим чувствам, и мне хорошо.

    Мы в великом заблуждении свято верим: всё в мире идёт своим чередом, в непоколебимой животворной правильности..."

 

 

 

--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

                                           Глава вторая

                                              АМИКАН

                                         (НЕБЕСНЫЙ ДЕДУШКА) 

 

                                                                                    Пояснение: ранее опубликованные материалы                                                                                              цикла "КРАСНАЯ КНИЖКА" не вошли в данный                                                                                              фрагмент. Сей материал ( и ещё три) был                                                                                                    опубликован, однако с редакторскими                                                                                                          изменениями; здесь предагается оригинал.

 

                                                                             1.

    Привозят на место обитания зверя падаль, привязывают на верёвку и тащат километра полтора по лесу, потом бросают, а на следе, оставленном падалью, и возле неё, устанавливают несколько петель.

    Способов поймть зверя много.

    Петля из металлическогро тросика, обожённого в огне. Дело несложное. Только обжигать осторожно, чтобы не пережечь, иначе тросик будет слишком мягким и слабым, и ваш труд пропадёт даром, амикан сорвётся, и вы будете психовать, ударять по колену или скрипеть зубами, жалея, что убийства не случилось, что зверь убежал.

    Петли установлены. После нужно ходить к поставкам издали смотреть: не попался ли?

 

                                                                ***

    Амикан попался, но никто не приходил. Зверь обессилел через три дня от голода и бесполезности борьбы. Рой мошкары и паутов. В мире густая духота. Медведь медленно поднимает глыбастую голову, хочет зареветь, но не может - горло пережимает тросик.

    И вдруг, как удар молнии, запах!

    Медведь учуял человека, глухо зарычал. Человек маленький и корявый. Глаз зверь не видел. Это страшно - видеть глаза человека, страшно. Амикан не может смотреть в них. А если видит, то приходит в страшную ярость и старается содрать кожу с затылка человека, чтобы закрыть человеческие глаза: так делает, когда человек приходит его убить; обыкновенно медведь избегает встреч с людьми.

    Зверя взбесил запах. Позже почувствовал взгляд. Ярость! Петля сжалась. Зверь сдавленно захрипел и почти сразу затих, провалившись в темь. И опять запах человека.

    Палящее солнце зашло за вершину дерева. Тень. Амикан закрывает и открывает глаза - мухи кусают веки, чёрный рой беснуется над ним. Стоит сплошной гул, создаваемый маленькими тварями, пожирающими сильное и гордое тело огромного зверя. "У-у" - гудит земля, звенит синева, шипит тишина.

    "Ти-инь!" - звонко лопнул раскалённый воздух. Сначала металлически тенькнуло у головы, и зверь прыгнул в сторону, покатился под склон кубарем, вскочил, присел на задние лапы, со свистом втягивая в себя воздух, рявкнул, но уже по-другому, сильно рявкнул, басовито, может быть, потому, что теперь был свободен и мог постоять за себя. Амикан не знал, что тот, кто ставил петлю, никогда не пойдёт на честную борьбу. Он этого не знал и басовито рявкал, объявляя всему миру, что готов бороться за жизнь.

 

                                                                     ***

    Тишина. Шум далёкого лесного ручья. Где-то тиликала неведомая птица. Редкие звуки не нарушали всеобщей неподвижности и оцепенения; только что закончилась яростная борьба в великом напряжении тысяч живых тварей и растений.

    С дерева - у подножия пологой сопочки, среди лиственниц росла сосна - вот с неё-то, осторожно и бесшумно, спустился низкорослый человек.

    Он постоял, прислушиваясь и цепко вглядлываясь в чащу.

    Под мышкой карабин, и оружие на боевом взводе. Покачал головой, поставил затвор на предохракнитель. Поправил лямки тяжело нагруженной понги, подбросив её сильным движением плеч. Мягко ступая по сухой земле, двинулся по склону. Подошёл к дереву. Около нехитрое сооружение из жердей - заманивающий дворик. Кора истёрта до живого тела дерева.

    "Долго сидел, - подумал человек, - вишь, всё истоптал. А здоровый медведюга! Здоровый! Сейчас, поди, уж у реки бежит без оглядки... Кто-то ставил петлю и бросил. Дрянь - не человек! Дерьмо собачье!"

 

                                                                     ***

    ...Жара. В ранах на шее белые черви. Они разъедают пораненное мясо. Страшный зуд. Побежал искать запах. После него почувствовал, что может постоять за жизнь. Он искал запах человека.

    Нашёл. Ходко двинулся по нему. Запах следа слабый. И медведь побежал. Солнце металось в синем небе, ныряло за горы и, наконец, упало за белоснежные гольцы.

    Медведь, с ходу влетев в бурлящую речушку, замер на миг, вышел на другой берег, стал искать след, принюхиваясь к камням, но боль и зуд погнали его назакд, и он снова ухнулся в воду и лёг. Черви съели поражённую плоть, вода принесла облегчение, вымыв рану от червей, и медведь тихо урчал.

 

                                                                  ***

    Старый Охотник на бревне недалеко от зимовья. Вязал сеть. Коричневые руки проворно мелькали. Погода испортится. На ночь занести всё снаряжение и провиант в избушку. Так он думал, хотя небо чистое-чистое, без единого облачка и ярко-синее.

    Солнце пригревало спину.

    Старик покосился на собаку. Белка у зимовья, в тени, на старой телогрейке, положив красивую мордочку на предние лапы. Она поскуливала во сне, шевелила лапами.

    "Бежит, поди", - старик едва заметно улыбнулся, продолжая быстро завязывать ячейки харюзовки.

    Предполуденное умиротворение. Утренние птицы уже накричались, нагорланились, напелись вдоволь и затихли. А дневные ещё молчат - они кормятся сами, накормив птенцов; после вновь будут кормить.

    Шорохи листьев тальника. Журчит в речушке вода. От неё прохладным, свежим ветерком, поэтому комаров мало, нет и паутов и мух разных. Их в тайге летом полно. Но старик ничего не замечает, и если комары досождали, то его мало обеспокоило. Он просто бы развёл костерок, набросал гнилушек, и вот тебе дымокур готов. С ним веселее и комары не страшны.

    В прибрежных кустах посвистывал бурундук.

    Тонко вскрикивала зайчиха, потерявшая в высокой траве или в кустах длинноухого дрожащего зайчонка второго помёта.

    В небе парили два коршуна. Один высоко, другой растворялся в сини.

 

                                                                 ***

    Старый Охотник вязал сеть, и мысли разные текли бесконечно в его седой голове, забывались и возникали новые.

    Зайчиха смолкла. Значит, нашла своего или чужого зайчонка или почувствовала опасность - коршун, летавший низко, парил над головой и круг за кругом поднимался выше, готовый камнем скользнуть вниз.

    " Надо не забыть стаскать манатки в избушку", - подумал, и распустил связанные ячейки, положил вязальную иглу на мешочек. В мешочке хранились нитки и клубок уже готовой сети и ещё две иглы: одна маленькая и вторая - раза в два больше.

    Проверил, ракстопыривая пальцами: нет ли ползунов - ползущих, плохо схваченных узлами ячеек. Пошевелил плечами - от долго сидения занемели.

    Поясница болела ещё ночью.

    - О-хо-хо! - Достал из нагрудного кармана трубку. Сунул в рот, потянулся за иглой, и рука замерла. Ожгло чувством опасности!

    Кто-то пристально смотрит в затылок или целится из карабина.

    Не разгибаясь, покосился на собаку. Белка спала.

    - Белка, - позвал тихо. - Белка?

    Собака вскочила,завиляла пушистым хвостом, побежала к нему и вдруг резко, словно наткнувшись на невидимое, прыгнула в сторону, напружинившись, навострила уши торчком.

    Охотник медленно повернул голову. Никого. Собака зарычала, нервно морща нос, опять прыгнула в сторону, потом вперёд и сразу же зло залаяла.

    Зверь?!

    Пбежал к зимовью, схватил карабин у входа, - лязгнул затвором.

    Солнце ярко било в глаза. Шум речушки приглушён. Тихо.

    Белка побежала к лесу, то и дело останавливаясь, продолжая яростно лаять, и эхо гавкающе заметалось по распадкам гор, казалось, оно долетало до скал и встревожило их покой.

 

                                                                 ***

    Человек поёжился от одиночества.

    "Что с тобой? - сам себе удвился. - Ты боишься?"

    Старый Охотник опустил карабин. Белка растерянно бегала по краю поляны, нюхала землю, то воздух, и скоро, мелко семеня лапами, вернулась.

    Внимательно вглядывался в просветы меж деревьев.

    Собака рычала просто так, в землю. И перестала.

    Старик перехватил карабин правой рукой поудобнее, пошёл к краю леса.

    Белка смотрела вслед, повиливая хвостом, потянулась, выгибая спину, и побежала к избушке. Там собака с ходу улеглась на потёртую телогрейку, часто-часто задышала, вывалив розовый язык, - время подходило к обеду - становилось жарко.

    Старик долго высматривал следы, но, кроме заячьих лапочек ничего...

    Белка спала и повизгивала во сне. Охотник покачал головой, разрядил карабин, поставил на прежнее место у входа, и пошёл к бревну.

    "Хватит на сегодня". Отвязал от деревца начатую сеть. Все принадлежности спрятал в мешочек. Минут через десять забыл то чувство. Оно не было страхом и нахлынуло, когда  кто-то смотрел ему в затылок, колко смотрел немигающими глазами.

 

                                                                ***

    Старый Охотник, просыпаясь, смотрел в продолговатое приплюснутое оконце. Светилась одинокая звезда. Долго на неё смотрел, долго, пока звезда не перемещалась в правый верхний угол окошка, а скоро исчезала совсем.

    Бесконечно кричала ночная птица-кузнечик.

    Покряхтывая, садился на нарах, нашаривал портянки, привычно наматывал одну, надевал ичиг, наматывал вторую и надевал второй ичиг. Слезал с нар и осторожно шёл по земляному полу к выходу. У двери останавливался, с правой стороны нашаривал куртку, подбитую мехом, набрасывал на плечи и выходил в ночь.

    Если идти за той звездой, то придёшь домой.

    Из темноты выныривало смутное пятно и молча тыкалось в ногу старика. Старик опускал руку и гладил собаку. Белка мельтешила хвостом, едва слышно повизгивая.

    - Но, - говорил старик. - Чай давай пить. Костёр разведём. Греться маленько будем. А скоро осень придёт, вот тогда-то мы с тобой и поработаем. Тогда некогда будет сидеть.

    Белка повизгивала. А старик садился на корточки возле потухшего костра, находил тут же, подле себя, кусочки берёсты, подтпалкивал их под уложенные сучья, чиркал спичкой, и огонёк освещал сидящую рядом Белку, и её глаза холодно посверкивали.

 

                                                                  ***

    Сучья охватились пламенем. Старик, покряхтывая, поднялся, захватив котелок, сходил к речушке.

    Раскурил трубку, глядя в огонь, и разговаривал с Белкой:

    - Вот, твоя мать была у меня. Хорошая сучка. Только вот с ней маленько мучался. Загонит белку. - Белка подскочила. - Да не тебя - белочку. Загонит, тявкнет раз и сидит молчком. Сколько ни ругался - никак не понимает... Ну, а ты уж лаять-то горазда. Да и молодец.

    Старик замолкал и смотрел в огонь и думал, почему огонь есть и что такое. Он ещё в детстве размышлял, когда многочисленная семья кочевала по усмунской тайге.

    Вот тогда-то, ещё мальчик, и узнал силу огня. Узнал и до боли в скулах стал ненавидеть пожары. Но огонь любил и уважал. И знал, что пожар, низовой, очень полезен тайге. Уничтожает вредных насекомых, умершие деревья, валежник, лист, превращает в пищу для растений, а без него тайга захламляется, поэтому ещё больше пожаров в тайге, всё больше и больше.

    - Но огонь, паря, - говорил он, - сильно порядок любит. А то так даст, если без порядка, что и самого спалит и народ весь лесной. Шибко злой на свободе. С ним осторожно надо. Тот же человек! Больше и сравнить с чем же?

 

                                                                    2.

    Огонь! По тайге полыхнул пожар, первый пожар в его жизни.

    Ночь. Отец проснулся, выскочил из юрты. Он почувствовал пожар или просто опасность, тогда не до выяснений. Но выскочил как угорелый. Стоит там. Ругается. Мать скорее разводила костёр и тоже что-то бормотала. Мальчик лежал и смотрел на мать. Она ворошила угли. В юрте багрово просветлело. Лицо матери побагровело, и все вещи, и лица ребятишек. Ребятишки ещё спали и ни о чём не знали.

    Мальчик услышал, как мимо юрты пробежал сохатый. Кто-то рявкнул в стороне, ещё раз. По тайге сделался шум, визг, попискивание, каркали вороны, и кто-то пронзительно кричал, словно оповещая мир, что приближается страшная опасность.

    Мальчик напрягся, ещё не понимая, что призошло. Костёр посреди юрты разгорелся. Мать стояла у огня на коленях, и её руки устало висели вдоль тела. Отец громко ругался за стенкой, вслух прикидывал, что делать, чтобы жена и старший сын слышали и потом не объяснять...

    До реки метров триста. Мать и отец стали бегом переносить вещи к берегу. Мальчик вытащил из ямы спрятанные от солнца полосы сушёного мяса. Полос много, и он долго возился. Потом закинул потку за плечо, дождался, когда появились отец с матьерью, и побежал за ними. Они бежали гуськом. А огромное, в полнеба зарево стремительно приближалось. Верховой пожар! - шёл по обе стороны реки.

 

                                                                     ***

    На острове, куда перебрели, собралось множество всяких зверей и зверушек. Тявкали две или три лисицы. Нельзя понять, сколько их, потому что лисицы стремительно носились по острову, совершенно не обращая внимания на людей, так же, как и огромный сохаты-моты, ходко прошагавший мимо в конец острова.

    Скоро ударил в лицо тугой, горячий воздух. Дальнее зарево стало меркнуть - дым. Ветер гнал густой дым. А до этой минуты воздух тянуло в сторону пожара, где его пожирал огонь.

    Дышать нечем. Отец подбежал к мальчику. Возле него сидели прямо на земле маленькие братики и сестрёнки. Отец подхватил сразу двух в охапку и побежал с ними вглубь острова.

    Мальчик смотрел вслед. Отец растаял в мутной темноте. Тогда мальчик схватил маленького братца и кинулся за отцом. Отец добежал до середины острова - там довольно широкая болотина. Темно, и мальчик не видел болота. А отец знал, что здесь болотина, и потому стал перетаскивать туда детей, чтобы спасти их от угара и огня, если пожар перескочит на остров.

    Они перенесли всех семерых. Отец заставил их лечь лицом в мокрый мох. Мать легла рядом с ребятишками. С этой минуты всё оглохло.

    Чёрные деревья, будто в страхе, медленно покачивали чёрными верхушками.

    Ребятишки плакали, и мать плакала. Мальчик не плакал - мальчик стоял и смотрел в сторону зарева, куда убежал отец. Будет ждать пламя и не даст ему перепрыгнуть в узком месте на остров. Отец не даст!

    Мальчик стоял и задыхался от дыма.

 

                                                                  ***

    Странный шум, треск, пронзительное шуршание неотвратимо налетели. Мальчику подумалось, что огонь уже перескочил на остров, но продолжал стоять. Он не мог ослушаться отца. В тайге нельзя не слушаться старшего. Непослушание плохо кончается. Мальчик это знал. Он стоял и ждал отца, задыхаясь от дыма. И лёг только тогда, когда приполз в обгорелой одежде яростно кашляющий отец.

    Огонь ушёл дальше.

    Люди лежали, уткнувшись во влажный мох - дышать тяжело. Дым становился гуще. Верховой пожар сменился низовым. Отец то кашлял, то болезненно стонал. Ребятишки притихли,  может, спали или угорели.

    Мальчик подполз к ближнему, тронул рукой худое плечико - мальчик испуганно вздрогнул. Он вовсе не спал. Обнял его. А мальчишка зашептал брату на ухо, что смотрит в мох и ничего не видно. И дышать плохо, горько дышать. Он скорее утнулся личиком в мох.

     Хорошо, что отец так придумал. Но дышать становилось всё труднее, кашель начал давить всех, неизвестно, как бы ещё всё это кончилось, но ветер опять изменил направление, и стало легче.

    Мальчик провалился в тяжёлый липкий сон. Иногда он резко вскидывал голову, чтобы не захлебнуться.

 

                                                               ***

    Ветром от острова дым относило в сторону. Воздух горяч и горек. Мальчик прислушивался туда, где ночью прошёл с шумом, с сильным треском и пронзительным шуршанием верховой пожар.

    Сейчас там горела земля, деревья, наверное, на много километров, мальчик этого не видел, так как островные деревья уцелели и мешали видеть; отсюда начнётся возрождение леса.

    Отец поднял опухшее лицо и слабым голосом сказал:

    - Нам надо уходить вниз. К Олёкме. Олёкма огонь дальше не пустит. А здесь мы скоро умрём.

    Мальчик помог отцу подняться. Они пошгли к берегу протоки.

    На том берегу всё горело: останки деревьев, земля, чёрная, казалось, мёртвая земля. Дым валил кверху синими и белыми клубами. Чёрная пустыня, раскинувшаяся до горизонта, чревата безмолвием.

    - Надо идти, - сказал мальчик. - Прямо по воде и пойдём.

 

                                                                   ***

    Мать плакала без слёз. Плакала, как плачут маленькие ребятишки, переставшие плакать, но вдруг обида возвращается снова и ребёнок судорожно вздыхает от горечи. Так она беспрестанно вздыхала. Всё сожрал безжалостный огонь, ничего не осталось, кроме того, что успели перенести на остров.

    Самая страшная беда - пожар угнал их оленей.

    Весь день шли без остановок - берега горели, было жарко и душно. Ребятишек несли всю "дорогу". Отец подмышками двух самых маленьких. Они кряхтели, но не хныкали, а смотрели в воду, а когда надоедало, косились на чёрный дымящийся берег блестящими глазами. Мать несла привязанного к поняге мальчишку и самую младшую сестричку. Мальчик нёс двух малышей. Один сидел на его шее, свесив мальчику на грудь ножки в стоптанных унтиках. Второй - на спине, в лямках, и смотрел на мать, бредущую позади.

    Когда они дошли до устья Моклы, остро ощутилась потеря оленей. Мальчик пошёл искать. Нашёл свежую стоянку.

    - Отец, - пояснил мальчик, - там, у сопок, орочены стояли. Они недавно ушли.

    - Хорошо, - отец вздохнул.- Полйдём за ними. Пока-то ещё можно жить. Порох есть. Но всё-таки пойдём за ними. До осени. Если найдём оронов, то пойдём в другую сторону. Но хорошо бы узнать, кто они? Много ли у них оленей?

    Мальчик прищурился, глядя в сторону, потом сказал:

    - Много. Всё истоптано. И от реки к ним пришли олени. Не их ороны. След только туда. Вот почему надо идти за ними. Два оленёнка с пришлыми оленями.

    - Это хуже, сын. Я тебя понял. Это плохо, что у них много оленей... Я от чаринских слышал, должны с Амура на Бодайбо орочены возвращаться. На Бодайбо богатые рода живут. Они с нами и говорить не будут... Да, велик свет, а голову приклонить не  к кому... Где ты переходил Олёкму?

    Сын махнул в сторону гор.

    - Там есть перекат. Он мелкий. Надо сейчас идти. Скоро будет дождь. Вода поднимется...

 

                                                            ***

    Мальчик начал ощущать изменения в природе: он чувствовал, будет дождь.

    Встал на колени перед спящей сострёнкой. Выбилась из сил и крепко спала. Мальчик развязал ремешки амчур, стащил. Влажные ноги девочки опухли. Вывернул унты и положил сушиться на камни.

    Отец сидел на валуне, укрывшись курткой от солнца, под лучами ожоги начинали сильно болеть.

    Мать на корточках у воды ощипывала двух рябчиков - обдирала перья вместе с кожей. Рябчиков мальчик рано утром подстрелил недалеко отсюда - склёвывали под яром камешки.

    Стремительно подошёл к матери, взял из рук рябчика, осмотрел: немного жирку около шейки. Ткнул пальцем в него.

    - Собери отцу, - сказал. - И с того тоже. И на кишках должен быть жир. Собери... Растопи в кружке. Раны смазать.

    Отец ругал под курткой всех духов подряд: и добрых, и злых, и всяких, как он говорил. Галька хрустела под ногами. Мальчик вернулся к отцу и сказал:

    - Надо отнимать оленей.

    Отец промолчал. Мальчик больше не возвращался к этому. Он смотрел на синие горы, покрытые пеленой дымки; к горам укочевали бодайбинские орочены.

    Проснулся маленький братик. Он заплакал. Мать ловко отрезала ножом кусочек вяленого мяса, его мальчик в ночь, когда налетел верховой пожар, судорожно закталкивал в потку, набил её полную полосами мяса и понёс к берегу, едва поспевая бежать за матерью и отцом. Вот это-то мясо их и выручало. Мать сунула кусочек мяса маленькому в рот. Мальчишка засопел носом, причмокивая губами. Мать широко улыбнулась.

    - Посиди. Скоро суп есть будем.

    Отец всё стонал. День уже наступил. Туман начал рассеиваться. Сильно пригревало солнце.

 

                                                               ***

    Дальше в памяти старика был провал, и старик не помнил, как они перебрались через Олёкму. Осталось в памяти: он убил сокжоя - дикого оленя, и они долго стояли табором подле сопки, наедаясь и набираясь сил.

    Мальчик не то что злился, а просто был недоволен задержкой. Он стремился увидеть глаза людей. Люди взяли их оленей! Мальчик допускал, что они сами ушли с ними. Но следы рассказывали, что кто-то гонял их, заворачивая в нужное направление, и олени метались по тайге, особенно оленята.

    Он пошёл и достиг их стойбища. Сначала подполз близко к юртам, с подветренной стороны, чтобы не обнаружили собаки, долго таился, оглядывая округу. Казалось, что никого не было. Он уже хотел подняться и подойти к юртам и сказать ороченам, чтобы отдали оленей. Но недалеко послышался шум. К стойбищу выехала на олене молодая, розовощёкая женщина. Хорошо одетая: короткополая замшевая куртка расшита бисером и цветными нитками. Воротничок отделан белой шкуркой горностая. Штаны на ней из чёрного тонкого материала. На ногах новые амчуры.

    И мальчик пришёл в ярость. Он узнал под ней оленя отца, вскочил, в три прыжка настиг - она подъезжала к крайней юрте, - схватил женщину за ногу, дёрнул изо всех сил на себя. Олень шарахнулся в сторону. Женщина свалилась и завопила на всю тайгу. Из юрт выскочили полусонные орочены. Олень, бешенно всхрапывая, носился вокруг стойбища. Собаки, пмривязанные в тени юрт, лаяли, орочены кричали, ещё ничего не понимая, хватаясь за луки и ружья. А женщина визжала изо всей мочи, отталкиваясь руками от земли, и снова падала на кого-то.

    - Под ней!

    Все бросились к женщине, подняли её, и мальчик тут же вскочил и прыгнул на первого попавшего, вцепился ему в горло. Орочен захрипел, оттолкнул от себя мальчика, и тот упал нак землю и вмиг оказался опять на ногах. Коричневое лицо мальчика пылало, узкие глаза горели. И весь он был сжат до предела.

 

                                                                    ***

    Для мальчика ничего не существовало: ни боли, ни обиды, ни горечи... Высокий, молодой и крепкий парень подошёл к нему. Мальчик прыгнул и получил удар кулаком в лицо и упал навзничь. И вскочил. Глаза его налились кровью. Он молча двинулся на парня, сжимая кулачки, и парень шагнул навстречу и ударил. Мальчик упал.

    Люди стояли и смотрели и видели, что мальчик совсем маленький и такой тоненький, как лоза гибкая, а ведь ещё миг назад он не казался таким. И неизвестно, откуда появился низенький, узкоплечий человек.

    - Ой, мой! Ой, мой! - кричал он хрипло. Увидев людей, смолк. Быстро подбежал к мальчику, подхватил под мышки и потащил, быстро пятясь, к кустам.

    - Эй! - крикнул парень. - Чтоб шёл к реке. А то!

    Человек с распухшим лицом согласно закивал головой.

    - Да, да, да. Мы к реке пойдём. Ещё солнце не сядет - мы пойдём. - Отец оттащил мальчика подальше, встал перед ним на колени и прижался ухом к худой груди. Сердце едва билось. Отец сбегал к родничку, захватил ладонями воды, донёс до сына и плеснул ему в лицо. Мальчик открыл и, ослеплённый ярким солнцем, тут же закрыл глаза.

    - Олени? - шепнул он.

    - Нет у нас больше оленей, нет. Там страшный человек, - бормотал отец. - Хомолхогир. Нам надо уходить к реке.

    Мальчик пошевелил разбитыми губами, и отец не расслышал его слов:

    - Худо... Берданка бы была...

    Отец отшатнулся от сына - он презрительно улыбался.

 

                                                                   ***

    ...Дальше опять провал... Помнились только те минуты, когда взобрался на сопку и увидел оттуда за рекой чёрные горелые горы.

    В то время стал думать об огне.

    Это старик помнил. Сидя сейчас у костра, глядя в огонь, он злился на себя, что тогда не дождался ночи, надо было дождаться, а не налетать на ту красивую женщину.

    Дальше сознание вырвалось из воспоминаний. Вскипела вода. Заварил чаем.

    Чувствовало себя старик неспокойно.

    Просто нужно идти к людям, а то опять вернётся колкий взгляд, пристальный и жёсткий.

    Старый Охотник не ушёл в село. Больше не было надобности. Мысль о том, что начинается приступ одиночества, поиски оправдания отца, больше не беспокоила, взгляд действительно существовал в мире, обретая все более и более значительный мировой смысл.

    Говорят, такого крупного зверя не было, и нет по всей местной тайге. Правда, в народе ходит ещё рассказ об огромном звере. Старый Охотник слышал от Аруная Абрамова. Арунай говорил, зверь был полностью седым. Сам старик не видел, хотя и верил Арунаю, как самому себе, но всё-таки сомневался, что медведь может быть таким большим, ростом с якутского коня. И вот встретил такого, только зверь тёмно-бурого цвета, по спине густо-чёрный. Зверь пришёл по следу Старого Охотника и стал жить на его участке, по эту сторону перевала. Старик почти всегда натыкался на его берлогу или сам, или находила собака. Когда случалось, старик вполголоса подзывал собаку, брал её на поводок и, стараясь не шуметь - зверь спит чутко и может неожиданно выскочить, хотя это случается не часто - старик спешил уйти. Спит и пусть спит, так он думал, а тревожить не надо. Каждый живёт сам по себе. А зверь - он человеку никогда не мешает; всё наоборот...

 

                                                                  ***

    Старик не мог убить зверя, почувствовав вдруг, тот пришёл неспроста и именно к нему. И каждый занимался делом, каждый знал, что рядом ходит другой. Тем временем три раза улетали гуси за Перевал и три раза возвращались. Старик из-под ладони смотрел в выцветшее бледное небо, а Белка чуя приближение осени, времени, когда выпадет белый снег, носилась по кустам, принюхивалась. Иногда она останавливалась и вопросительно смотрела на хозяина и вострила красивые уши. А старик смотрел в небо, пока не начинала кружиться голова. Тогда шёл к зимовью и бормотал себе под нос, что вот, мол, и ещё одна осень пришла и пора уходить в село, а там, в начале октября, на охоту.

    В то время - перелётное, тихое, звонкое время, - когда речушка не журчит, а звенит, кровь в его жилах будоражилась. Приближалось время охоты. И он мог думать только об этом и обо всём, что связано с этим. Ведь надо за оленями сыновей отправлять и чтобы они взяли неплохих, а то потом намучаешься. А охотники обычно на бригаду берут из стада три-четыре пары ездовых да на каждого по верховому оленю, некоторые, тяжелые, по два. Бывает, что попадаются плохие, тогда с ними дел много: пока пригонишь к табору, то так набегаешься, что сил уже на охоту не остаётся. И многое другое беспокоило старика каждую осень. И он по нескольку раз наказывал сыновьячм, каких взять оленей, хотя они и сами прекрасно знали, каких надо. Только в этом деле он и наказывал, но в других надеялся на их ум и сообразительность и ничего не говорил никогда - пусть сами до всего доходят.

 

                                                                     ***

    Так в багряно-золотые дни забайкальского сентября продумывал до мелочей, что касалось будущей охоты. Начал продумывать ещё тогда, когда был тринадцатилетним мальчиком и в то время отец якобы ушёл к брату на Тунгир просить оленей, оставив семью и избитого мальчика на берегу Олёкмы. Мальчик болел больше недели и каждую минуту, открыв глаза, видел круглое лицо сестрёнки. Девочка шевелила губами и показывала рукой куда-то в сторону. Мальчик молчал. Тогда было неважно. Но позже сильно захочется узнать, о чём она говорила, и виделось ему только лицо и шевелящиеся губы. Иногда видел лицо матери и другие лица - братья и младшая сестрёнка. Он закрывал глаза и, словно падая в чёрную яму, проваливался в липкую черноту и начинал ругать себя, что тогда не взял берданку, а потом вдруг понял, что это когда-то свершалось, такая уверенность в нём появилась, что всё когда-то происходило. Старик пытался припомнить. Но несчастий в то время случалось так много. Теперь все перепутались в голове и старик старался избавиться от воспоминаний, принимаясь что-нибудь делать: или ремонтировать нарты или починять упряжь, да и других дел всегда полно накапливалось перед охотой. Так он думал и жил в то время, когда улетали за перевал стаи гусей, жил в тревожном беспокойстве, в каком-то непонятном возбуждении, зная, что скоро, как только выпадет снег, наступит ясность и всё потечёт чередом. Так он жил, когда гуси улетали, а когда возвращалитсь, старик жил в селе и ждал ледохода на Тунгире, чтобы начать рыбачить, а гуси весной пролетают верхом - негде садиться; на озёрах и речушках ещё лёд.

 

                                                            ***

    Однажды всё-таки столкнулся с медведем. И не очень удачно: справа - перекатистая, горная речушка, слева - отвесная скала. Старый Охотник увидел: зверь копошился в кустах тальника на этом берегу. Увидел человека и медленно замотал головой из стороны в сторону. Приглушённо рычал. Важный момент для обоих. Подтвердится ли особость зверя и его сакральное значение.

    - Ишь! - старик пригнулся, торопливо пошёл, желая проскочить. Медведь рявкнул. Глухо охнуло в ущелье. В кустах испуганно вскрикнула птица и чёрной молнией ускользнула в лес. Старый Охотник не шевелился. "Надо же, - недовольно подумал. - Напоролся. Ну, так и должно было случиться..." А погода выдалась паршивой. Моросил мелкий дождь. Начался ещё ночью. За полдня пути одежда старика намокла, отяжелела, неприятно прилегла к спине. Тут бы скорее добраться до зимовья да обсушиться, заварить по гуще чаю и, наконец, отдохнуть, как следует, и вот тебе как получилось. Старик смотрел на недовольно урчащего зверя - виден лишь чёрный горб из кустов.

    В распадках клубился туман. Дождик моросил, колебался мутными полосами, а плотные облака скрывали вершины гольцов. Или выстрелить в воздух (лучше по камням), чтобы зверь убежал, или попытаться пройти. Старый Охотник вогнал в ствол патрон, взял карабин под мышку и, прижимаясь ближе к скале, несколько коротких шагов. Загривок у медведя вздыбился. Дальше идти нельзя. Зверь вопринимает как конкурента.

    - Эй! - закричал старик хрипло, во всю силу лёгких. - Зачем тут стоишь? Дорога всем надо. Ты ходи. Я ходи. Беги давай отсюда!

    Медведь вытянул морду в сторону охотника, морщил чёрный нос, втягиавая воздух прерывисто и часто.

    - Вот, амикан! - развязывая трясущимися пальцами рюкзачок. Достал котелок и стал бить им о ствол карабина. Медведь фыркнул и медленно попятился под откос, развернулся и забрёл в воду - и речушка сердито зашумела, забурлила, встретив препятствие. Зверь взобрался на противоположный берег, понюхал камни. С длинной шерсти струйками стекала вода. Старик, косясь на зверя, то и дело, запинаясь о камни, торопливо прошёл по тропе до места, где ему перебродить речушку. Позади вновь зашумела вода. Старый Охотник присел на корточки и за завесой туманного и зыбкого дождя, в просветах между стволами деревьев увидел медведя - зверь неторопливо перебредал обратно, на эту сторону. У него в кустах что-то было. В другом случае, вероятно зверь бы напал на любого, кто приблизился к его добыче.

    Старик тихонько засмеялся. Вспомнилось, когда шёл из села в тайгу и, решив спрямить, наткнулся на попавшего в петлю огромного медведя.

 

                                                            ***

    Были ещё встречи и ещё. Зверь появлялся,будто из-под земли. А то баловаться начнёт. Деревья качать. Встанет на задние лапы около берёзы или топопля, передними обхватит ствол и начнёт трясти, и весело так урчит. От урчания Белка приходила в ярость, захлёбывалась лаем, зло хватала землю зубами. Но бежать к медведю никакими приказами её нельзя заставить - она лишь соболятница и слишком умна, чтобы пордвергать себя такой опасности, издали лаяла на расшалившегося зверя. А потом вдруг переставала, убегала назад, ложилась за спиной Старого Охотника и деловито поскуливала, может быть, даже от обиды, что хозяин ничего не делает, хотя опасность рядом. Но скоро и собака равнодушно поглядывала умными коричневыми глазами на раскачивающуюся вершину берёзы или другого дерева среди замеревшего в неподвижности леса, если не чуяла духа зверя. Медведь иногла спускал на охотника с горы или со скалы большие камни, и Старому Охотнику приходилось бежать изо всех сил, чтобы скорее преодолеть опасный участок тропы. Порой, как в тот раз, когда моросил мелкий дождь, медведь встречался на тропе, и Старый Охотник ругал его, стучал котелком о камни, кричал:

    - Уходи, амикан! Зачем работать не даёшь?

    Медведь, порыкивая, уходил, словно знал, никакого вреда от охотника не будет. И мало-помалу привыкли друг к другу. А иногда, тёмной ночью, когда приходилось ночевать в тайге, старик просыпался от неприятного ощущения, будто кто-то стоит над ним, огромный, страшный, и пристально смотрит неподвижными глазами. Страха Старый Охотник не испытывал. Это не было страхом. Возвращалось чувство бездонного одиночества, которое пришло в его душу ещё до пожара, и случилось что-то большое, нелохватное, несправедливое. Старый Охотник даже помнил ту минуту, когда НАЧАЛОСЬ: он сидел на бревне и вязал сеть-харюзовку. И прервал работу, чтобы достать трубку, достал её из нагрудного кармана, сунул в рот и тут-то... Кто-то пристально смотрит ему в затылок. Той ночью он думал о детстве, о том пожаре, разом лишившем их всего. А потом уход отца. Старик не удивился тому, что так ярко пожар представлялся, он чувствовал запах гари. А потом тот пожар накрепко связался с недавним случившимся через год после того, как почувствовал пристальный взгляд.

    Старый Охотник разжигал костёр, ставил кипятить в котелке воду. А сам отходил подальше от костра, долго вслушивался в ночные звуки тайги. Всё находилось в полудрёме. Не вскринет птица. Не хрустнет ветка под лапой или копытом. Всё в мире засыпает: ночные птицы, и ночные звери, и сама тайга дышит спокойно, ровно вздыхает, словно заснув после трудной работы и зная, что завтра всё начнётся сначала. Старый Охотник успокаивался, шёл к костру, а утром находил рядом с табором медвежьи следы и лёжку. Старик кричал:

    - Эй! Зачем ко мне ходи?! Пугать меня не надо. - И эхо раскатисто бежало по тайге, ухало где-то далеко-далеко и гасло. Посмеивался. - С собаками вот приду, как будешь?! Они тебе быстро жопу-то покусают.

 

                                                                 ***

                                                                    Постановление (24 марта 1967 г.) ЦК КПСС и                                                                        Совета Министров СССР о возобновлении                                                                              проектно-изыскательских работ БАМ...

    Медведь, когда на зимовье были собаки, уходил к Перевалу. Пустой казалась тогда Старому Охотнику тайга. В последнее время старался собак не приводить, а то схватятся с медведем. Он им не по зубам - переломает хребты. Всяко бывает. Да и нечего тут летом делать. Бурундуков-то можно и у села гонять. Так он рассуждал. Старик теперь часто наведывался на участок. А это не ближний свет, хотя старик в Чарскую долину, где он кочевал в летнее время, добирался прямиками за несколько дней. "Ты, поди, старина, как Курва, скоро совсем в лес перекочуешь?" - спрашивали охотники. Он улыбался, покачивал коротко подстриженной седой головой и, щурясь, пыхал дымом, не вынимая трубки изо рта. После пожара, возникшего от костра, не потушенного экспедиционными рабочими, спалившего весь стланик на одной из сопок его участка, сильно боялся. Пожар может повториться, и потому жил с неделю дома и опять уходил в тайгу, не слушая ругани старухи...

    На тайгу надвигалась чудовищная сила!

 

                                                             ***

    Пожар случился два года назад. Ещё несколько раз загоралось, но старик вовремя успевал уничтожить очаги, и всё кончалось благополучно. А тот пожар очень сильно навредил, и вот тогда-то он и понял, что знал ещё за год до пожара, что он будет и что всё ЭТО придёт. Медведь тоже знал. Он ведь и пожар предчувствовал, и ночью пришёл к зимовью, и сильно ревел, а дня через три, кажется, точно, через три дня сопка полыхнула и торчала теперь среди зеленой тайги чёрной вершиной. И вспомнились слова сестрёнки. Он лежал избитый братом князя: "Мне ночью приснилась вся тайга, такая чёрная-чёрная! И ни одной зелёной веточки. Ату (отец) зачем туда ушёл?"

    Старый Охотник постоянно находился в напряжении, словно за ним должны придти и убить. Второе лето на участке Старого Охотника работала экспедиция. Часто по участку проходила и другая - исследователи. Старый ОХотник сопровождал, вроде как по своим делам. Но близко к людям не подходил. А приходили к нему, встречал неприветливо, неприязненно разглядывал узкими раскосыми глазами пришельцев. Белка тоже злилась, жалась к ногам хозяина, приглушённо рыцчала, оскаливая острые клыки. Гости высокие и весёлые.

    - Здесь пройдёт дорога, - говорили люди. - БАМ - стройка века! И ты, дед, увидишь поезда. Вот тогда у вас начнётся настоящая жизнь...

    Старик покачивал головой и молчал. Как и прежде кто-то пристально смотрел ему в затылок. И старик уже не слушал, что ему говорили. Неожиданно вставал и, не прощаясь, уходил. Его стали бояться. Часто видели на скалах. Сидел на камне, карабин лежал на коленях, седая голова старика серебристо поблёскивала под лучами солнца. Люди копошились внизу. Когда экспедиция снималась со стоянки и уходила на новое место, старик появлялся на краю скалы... Если идти по границе участка Старого Охотника, то она тянется на девяносто километров. И старик знал здесь всё; каждый уголок, распадок, сопку, ущелье, ключ, речушку, озеро, хилые чащи и сильные леса, скалы и тёмные сырые пещеры в них. Зимой на территории охотилось несколько бригад. Но хозяин всё-таки Старый Охотник. В центре участка начинается скалистый отрог хребта.

    - Здесь пройдёт дорога, - говорили люди, которые приходили сюда весной. Их прибывало всё больше. Они рубили просеку, построили два барака. - Через несколько лет здесь будет город, - сказали люди этим летом. Старик смотрел в сторону, дымил трубкой и покачивал головой.

 

                                                                  ***

    На 17 съезде (апрель 1974 г.) ВЛКСМ БАМ был объявлен Всесоюзной ударной комсомольской стройкой.   8 июня 1974 г. Постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР "О строительстве Байкало-Амурской железнодорожной магистрали".

 

 

                                                                  3.

    В синем августе каждый год к Старому Охотнику приходили оба сына. Ремонтировали зимовье, готовили на зиму дрова, сплавляя по речушке сушняк. Позже рубили и подтаскивали к берегу жерди для осеннего заездка. Дел хватало. Сыновья обычно после окончания сенокоса за полторы-две недели со всем управлялись. Отлучаясь, старик строго наказывал:

    - Амакама-ми ачин (медведя не трогать!). Амакама-ми - сэвэки (он - небесный дедушка).

    Старший сын здорово боялся. Как-то всё не везло. Три раза "гонял" медведь в другом месте. Он никак не мог принять совершенно неожиданное вдруг из-за кустов - огромную голову медведя. Отец начинал кричать. Бренчать котелком. Зверь колко смотрел на людей. Старший отходил подальше, украдкой, чтобы не видел отец, приглядывал подходящую деревину. Кто может предугадать действия дикого зверя? А так зрелище не очень приятное, особенно для него, человека, однажды познавшего панический страх...

    Младшему, казалось, всё равно.

 

                                                                     ***

    Медведь исчез. Сыновья как раз здесь, на зимовье. Старый Охотник встревожился. Тогда, перед пожаром, медведь пришёл и ревел тут, а потом тоже исчез, намного роаньше людей бежал от беды. С начала августа на участок прибыла большая строительбная бригада. Тревоги старика напрасны, что может загореться тайга, раз медведь ушёл. Но зря думал, что ничего не произошло. Через четыре недели медведь заявил о себе: перед обедом приползла Ветка - собака Старшего.

    Собака выполозла из кустов, и её увидели. Подбежали. Через всю спину вдоль позвоночника кожа поранена, словно кто-то всадил собаке острый нож около шеи и, надавливая обеими руками, располосовал  спину чуть ли не до хвоста. Как только она ещё жива! Рыжая шерсть на боках слиплась от крови, и собаку люди сразу-то и не узнали, а как узнали, Старший бестолково засуетился, сбегал в зимовье, принёс аптечку.

    - Ветка, Ветка, - звал он ласково собаку. - Ветка.

    - Держи собаку! - приказал отец. - Л\ечить будем. - Повернулся к Младшему, вечно угрюмому сыну. - Там, в бутылке спирт... Иголку, нитки давай!

    Собака едва дышала и чуть слышно скулила. Коричневые глаза туманились, тоскливо смотрели на хозяина. Он подсунул ладони под её голову. Жизнь угасала в глазах собачьих, и голова её тяжелела. Ветка вытянулась, и Старший почувствовал руками. В горле у неё забулькалло, и всё кончилось. Собака подохла.

    - Убью! - Старший побледнел. - Скоро нас давить начнёт!

    - Эть! - прокричал отец. - Как плохо думаешь! Сказано: собак не брать в августе. А ты?

    - Что? Что? - хрипло крикнул Старший. - Что?! Да плевал я! - Старший уходил. Младший и отец смотрели ему в спину. Несколько раз фигура мелькнула среди деревьев и исчезла. Младший заткнул бутылку пробкой, унёс её в зимовье, кажется, стал читать книгу или просто задумался.

    Старый Охотник выкопал метрах в ста от зимовья глубокую яму на берегу, схоронил Ветку. Белка всё время стояла в стороне и напряжённо следила за стариком.

 

                                                                ***

    Вечером, почти одновременно со Старшим, к зимовью пришёл проводник экспедиции - низкорослый, широколицый эвенк. Он был из соседнего района и каждый год, летом, работал каюром.

    Поприветствовал громко, бесшумно подходя к костру.

    - Здравствуй, добрый человек, - Старый Охотник осмотрел пришельца. - Как раз пришёл. Мясо сварилось. Чай кипит.

    Проводник присел на корточки рядом, покосился на охотников, и ему показалось, что ещё минуту назад они ругались, хотя, после того как Старший ушёл в тайгу, на таборе не произнесено ни слова. Не знал. И его охватило отвратительное состояние, как будто угрюмые люди замыслили недоброе.

    - Я по делу, - растерянно начал проводник, - по делу пришёл, - так он сказал, доставая из нагрудного кармана пачку папирос "Север".

    - А кто за пятнадцать километров в гости ходит? - перебил старикю - Чай пить, мясо кушать давай. Потом говорить будешь.

    Ели молча.

    Старик незаметно наблюдал за пришлым. Он почти не отличался от сыновей: такой же низкорослый, коряжистый, узкоглазый, с упрямым ртом и приплюснутым носом, с вывернутыми ноздрями наружу. Так же одет: в брезентовой куртке, под ней рабочая, клетчатая рубашка, на ногах обрезанные болотные сапоги. Брюки от противоэнцефалитного костюма, с чёрными заплатками на коленях, измазаны тёмным.

 

                                                                 ***

    Закурили. Младший сходил на речушку. Принёс воды. Навесил котелок на таганок кипятить воду. Старший сидел на бревне, на нём обычно сидел отец, когда вязал сеть или шил или что-нибудь делал по мелочам.

    - Ну? - повернулся старик к проводнику. - Зачем к нам пришёл?

    Пришелец бросил окурок в костёр.

    - Там у нас беда за бедой. Позавчера медведь рабочего гонял. И вчера опять приходил. И, если бы не ваша собака, задрал бы, поди.

    Старший резко повернулся к костру.

    - А дробью-то разве возьмёшь. Вот ваша-то собака и спасла.

    Старик закрыл глаза.

    - Тебя все в тайге знают. Всегда поможешь... Знаешь и умеешь добыть хомоты. На берлоге и так. Говорят, и пальмой-кото справлялся не раз...

    Младший собрал алюминиевые чашки одна в другую. В верхнюю ложки. Ушёл на берег - мыть посуду. Старик сидел с закрытыми глазами. Трубка потухла. Слышно, как он втягивает пустой воздух. Темнело. Старший смотрел на проводника злыми глазами. Отсветы костра метались по его напряжённому лицу. Оно становилось то багровым, то тёмно-жёлтым.

    -...Геологи и строители боятся по тайге ходить... К Курве сходили. Он говорит, что ещё не чокнулся, чтобы по чужой территории лазить. Там есть хозяин... Вчера пришёл медведь на табор. Хорошо хоть людей не было. Палатку. Одну. В клочья. Все продукты перепортил. Муку рассыпал. Убивать надо. Начальник тебя просит. Я прошу тоже. Все геологи просят тебя...

    Старик открыл глаза.

    - Амикан к вам не приходил. Экспедиций к нему пришла... Зачем стреляли? - голос дрогнул, и Старший понял, что отец злится по-настоящему, и не только из-за амикана. - Тихонько жили бы. Города строили бы, дороги вели, а пошто в нас стрелять? - Поднялся, спрятал трубку и исчез в темноте. Скрипнула дверь. Из темноты вышел Младший. Он спрятал чашки в потку, подбросил в костёр сучья. Остался стоять и смотрел на брата. Тот глухо сказал проводнику;

    - Зря пришёл. Он не пойдёт.

    - Да вижу, - недовольно. - Придётся самим.

    Сучья схватились пламенем и весело затрещали в огне.

    - Давайте пить чай, - сказал Младший, бросая в кипящую воду горсть заварки. Снял котелок. Поставил на землю. Достал три кружки.

    - Хорошо! - резко. Старший подсел к костру. Лицо яростное и решительное. - Завтра, - обратился к брату, - я возьму твой карабин.

    - А отец? Ведь считает, он тут хозяин, этот зверюга. Ты знаешь. Я, конечно, понимаю, но всё-таки! Для него Сэвэки! У стариков... Может, и у нас. Ничего больше не оставили...

    Старший промолчал. Тьма сгустилась. Отсветы костра выхватывают из темноты стволы лиственниц, стену зимовья, кусты, старую поломанную нароту. Около неё белеет корчага из алюминиевой проволоки.

    - А если он задерёт человека? - наконец откликнулся Старший.

    Младший молча разлил чай по кружкам.

 

                                                          ***

    Старик проснулся рано утром. Что-то надо делать - первая мысль, без тревоги, поросто что-то надо делать. Он прислушался. Тонко ныли комары. В углу, под марлевым пологом, храпел Младший.

    Взглянул на нары. Старшего не было. Когда ушёл - старик не слышал. Но ушёл и ушёл наверняка в тайгу. Старик пошёл к дымящемуся костру.

    Поди, амикан пришёл посмотреть, что они там делают, а тот человек и стрельнул со страху. Теперь медведь шибко на людей рассердился. Свинец попробовал. А-аё! Совсем плохо...

    Но тревоги не было. Ни волнения, ни вины, ничего! Старик разворошил угли палкой, набросал на них сучьев, навесил котелок. Кажется, выхода нет. Надо думать.

    Сучья разгорелись, и языки пламени начали лизать чёрные бока котелка.

    Пошёл будить сына. Младший вскочил. Шагнул ещё с закрытыми глазами и вдруг сорвался с места, выбежал из зщимовья, разбежался и ухнул в холодную воду. Через мгновение вылез на берег посинелый, стучал зубами. Попрыгал на одной ноге. Поглядел на хмурого отца и ушёл одеваться в зимовье. Старый Охотник пыхтел трубкой. Смотрел на лес. Он начинался глухой стеной сразу за речушкой.

    Младший присел на чурку.

    -...Через три дня мне надо быть в селе.

    - Хорошо. Завтра иди домой, раз надо.

    - Ветку жаль, - сказал Младший.

    - Амикан не хотел её убивать.

    - Знаю. - Сын выплеснул остатки чая из кружки и спросил: - Нынче как будем охотиться? Отсюда начнём?

    - Нет. С перевала.

    - А заездок?

    - Хватит. Рыбы мало стало. Пусть речка отдохнёт шесть лет. За это время косяк восстановится. Эти зимы без рыбы будем. Для себя наловим сетями...

           

                                                                  ***

    Что делать? Ведь надо что-то делать. Зверь крайне опасен. Надо дней десять. Привести собак. И гнать зверя на Витимский Калакан. Пусть гольцами уходит... Там полно стлаников, ягодников. Пропитания для амикана полно. Опять-таки сокжои - дикие олени... Людей там и рядом нет. Севернее был эвенкийский посёлок. Так ликвидировали...

    - Сегодня амикана убьют, - сказал Младший. Старый Охотник вздрогнул, уставился на сына. - Жаль. Если у них хватит духу - они его убьют. Но иначе нельзя. Неужели ты не понимаешь? Ты должен понять, отец. Он опасен.

    Отец резко поднялся и тут же сник.

    - Он ушёл с проводником?

    - Да. - Сын поднялся. - Нельзя же быть таким... ну, наивным, что ли. Ты столько их завалил! - Они стояли друг против друга. Сыну стало жаль сникшего, но упрямо о чём-то думающего отца, жаль его прошлое и всё то, многое, что осталось в прошлом, но ведь сам отец не раз повторял: "Старое делает новое, да новое - это рождение, а старое - смерть. А родиться всегда трудно, умирать всегда легко. Много мы потеряли, много. Да только нельзя думать, что всё хорошее там осталось. Есть старики, сидят на завалинке, шипят, скрипят, старое поминают. Задом к новому поворачиваются. Слепому всё ночь... И только душа (куту) от предка к потомкам... Никогда не меняется..."

    Он бессилен! - мелькнула мысль. И Младший испугался. Он бессилен перед всеми и перед самитм собой.

    - Так надо отец.

    - Я знаю.

    Что делать? Старший стреляет метко в убойное место. Что делать? Тогда после пожара и дождя, который загксил последние очаги огня, он при шёл сюда. А прилетевшие до дождя на вертолёте пожарники совсем не тушили. Они сидели на берегу речушки, резались в карты, слушали транзисторы и ждали дождя. Тогда Старый Охотник пришёл на сопку, мёртвую сопку, потому что стояла страшная сушь, и весь стланик сгорел, так как у подножья густой кустарник. И сопка за одну ночь стала мёртвой. Поскольку скудный на каменистости гумус тоже сгорел, то в ближайшие сто лет, а то и гораздо больше пройдёт времени, здесь жизнь не возродится. Старик медленно поднимался по склону, и чем дальше он уходил, тем сильнее им овладевало чувство отчаянной тоски, а он и не понял, что с ним что-то случилось. Так бывает с человеком, уже почувствовал опасность, но ещё не осознал, не увидел и не услышал. Он не понял и спокойно шёл дальше, вздымая ногами пепельную пыль. К лицу приставала сажа. Он так спокойно шёл дальше, и чистое небо сияло над головой, а он сутулился и шёл. И вдруг остановился от тягучего бесконечного звона. Звон впивался, взмывал, падал, и слова сестрёнки: "Мне ночью вся такая тайга виделась, чёрная-чёрная и ни одной зелёной веточки. Зачем ату-отец туда ушёл? - И добавилось, всплыло из таинственных глубин куту (души): - Он ведь в другую сторону показывал вечером матери, куда собирается идти, на Тунгир, просить оленей..." Мать что-то знала и рассердилась на попытку сына сообразить в чём всё-таки дело! Она сказала: "Если хочешь внуков увидать, забудь!"

    Тягучий звон. И Старый Охотник напрягся и услышал, услышал почти неслышный шум. Он доносился от далекого уцелевшего леса. Там пели птицы, там звонко пели птицы. Звон нарастал, впивался, и оставалось на свете только два цвета: чёрный и синий.

    - Я пойду за Перевал, - сказал Младший. Отец поднял голову. - Проверю лабаза. Подправлю. Надо из банок препоны (металлическите козырьки на стояках-столбах) сделать. В прошлом году мышей много залазило... А оттуда в село.

    Старик кивнул.

 

                                                                ***

    И всё так медленно двигалось, и туман, и солнца ещё не было, и медленно текла в речушке вода, и медленно собирался сын, недопустимо медленно. Старик молча наблюдал, а ведь теперь он понял, почему тогда не смог идти дальше по гари, понял, что хотел услышать хоть что-нибудь, и вовремя остановился, потому что уйди он дальше, то ничего бы не услышал и звон впился бы ему в мозг и земля крутанулась и он упал на спину, чтобы никогда не подняться. Вот перед чем сейчас возник страх, а тогда он услышал далёкий шум леса и побежал назад, весь чёрный он бежал, и люди, которых привезли сюда тушить пожар и которые теперь ждали вертолёт, так как пожар дождь затушил, вдруг увидели бегущее дерево по склону, обгоревшее дерево. Оно скоро исчезло в зелёном лесу, и они очень удивились этому, не знали, что здесь кроме них есть ещё люди, и что много живого погибло в пожаре, они этого не знали и не хотели знать и, наверное, никогда не узнают, да и не это теперь важно. Что-то лопнуло, и не зря были три года колкого пристального взгляда, три года отупелости, какая бывает в жизни каждого человека. Иногда всего лишь по месяцу, и потом человек вспоминает это время, как время сумасшедшее, когда наделал много глупостей назло себе, назло всем и всему. И в голове такая муть. Но у Старого Охотника был ещё этот колкий, пристальный взгляд и непонятная тревога. И старик подумал: "Началось! Великое и непонятное! Началось!"

   Младший собрался и пошёл вдоль берега вверх по течению, а старик всё неподвижно стоял и смотрело ему вслед. Началось! И когда сын скрылся за деревьями, старик быстро задвигался, торопливо засунул в рюкзак манерку, соль, чай, кусок чёрствого хлеба. Залил водой костёр, быстренько сходил в зимовье за биноклем и карабином. Скоро Старый Охотник уже шёл по направлению к стоянке экспедиции.

    Взошло солнце, и наступил день. Будет жарко и душно.

 

 

                                                                      4.

    Спланировали чётко: геологи и рабочие пойдут в конец ущелья, по сопкам. Медведь где-то в ущелье. Рано утром слышали, как он взревел. И они пойдут к стоянке с шумом. И медведь всё равно побежит к Перевалу и никак не минует ущелья. В самом узком месте Старший и проводник будут ждать. Объяснили начальнику. А через минуту задуманное стало известно всем, и на стоянке создалось нервное оживление, и все откровенно побаивались. Люди громко переговаривались, спрашивали Старшего:

    - Бывали случаи, что медведь кидался на загонщиков?

    Старший отрицательно мотал головой,хотя сам впервые участвовал в такой охоте, и, когда в четвёртый раз спросили, он сказал, что каждый загон медведь три человека съедает.

    Люди потянулись в тайгу. Проводник крикнул загонщикам:

    - Как начнёте - два выстрела! - Из чащи откликнулись:

    - Ладно-о!

 

                                                                     ***

    Солнце поднялось высоко. Становилось душно. Старший достал из рюкзака фуражку.

    С эвенками остался начальник экспедиции. Он попытался заговорить с охотником, но тот буркнул:

    - Тихо надо.

    Стали ждать. Проводник тихонько спросил Старшего, отирая пот со лба:

    - Может, мне встать у края ущелья? За речушкой?

    - Не надо. Зверь прямо сюда пойдёт. Ему думать некогда. Прямить дорогу будет. Да и одним стволом его прямо не остановишь. Надо, чтобы он боком к нам. А здесь ему так и так сворачивать и вверх по распадку.

 

                                                                   ***

    Младший долго пробирался вдоль речушки. Берег становился всё более каменистым. А лес по сторонам всё гуще и угрюмее. Он был смешанным: рядом с огромными лиственницами и соснами росли тополя, белые берёзы, были тут и вечно лепечущие листвой осины. А ближе к речушке встречались рябина, черёмуха, тальник и множество кустарников и ягодных: жимолости, чёрной и красной смородины, шиповника, малины и дикого винограда. Младший продрался сквозь чащобу, свернув влево от шумящей речушки, зашагал по зелёному ковру брусничника среди вековых деревьев и скоро вышел на каменистую тропу.

    Идти трудно - камни. Вся тропа переплетена толстыми корнями деревьев, меж коих тянулась узкая просечка. Она пробита ещё в древние времена - самый прямой путь через Перевал. Младший отметил, что зимой тропа выглядит совершенно иначе. Он прошёл метров двести, и от тропы в сторону с шумом взлетели два или три глухаря. Младший сдёрнул с плеча тозовку. Но тут же оставил затею. Усмехнулся над собой. Если выскочит, то тозовкой только хуже сделаешь. Проверил, свободно ли вынимается нож из ножен. Так что в любую минуту можно выхватить.

    Лес пах прелью, не гнилью, а именно прелью, запахом живым, приятныи и древним.

    Что с отцом? Что с ним в последние три года? Он болен? Начал выживать из ума? Он словно во сне. И вроде бы ничего не изменилось, и он так же обо всём думает, как и прежде, всё заранее прикидывает, и всё-таки с ним что-то творилось?

 

                                                                    ***

    Скоро лес начался  древний, и в мире затаилась угрюмая, мудрая таинственность Вечности, исходящая от кедров-исполинов.

    Позади бухнули раз за разом два выстрела.

    Птицы смолкли и почти сразу же защебетали, запищали, затенькали на разные голоса.

    "Но ёлки-палки, - подумал, - кто это там из дробовика палит?"

    Прислушался. Там, откуда он пришёл, кричали, свистели, улюлюкали и отчаянно кричали и выли, как неведомые, страшные чудовища, с безобразными лохматыми головами и равнодушными глазами.

    Плохо, чёрт возьми! Загон! Попал между двух огней. И вперёд нельзя - подстрелить могут, и медведь выскочит - тоже плохо.

    И он всё-таки прошёл ещё сто метров... И увидел зверя. Он стремительно ломился сквозь прибрежную чащу  и вдруг резко свернул в сторону охотника, хватанул человеческого духа, закрутился на месте, глухо зарычал и совсем не зло.

    Младший увидел его загнанным, и он, медведь, встал на задние лапы и с полминуты смотрел в сторону загонщиков. Из крики, казалось, приближались стремительно.

    Младший смотрел на застывшего по-человечески зверя и чуть не закричал. Голова пошла кругом. Ему ясно привиделось: рядом со зверем задыхался отец, тараща глаза в сторону загонщиков. Зверь ухнулся на все лапы и ходко побежал в сторону, влево. Но там скала. Медведь кинулся обратно, к речушке, но и за ней вздымались серые стены скал.

    Трясущийся Младший всё это видел, потом слышал. Через минуту медведь коротко рявкнул где-то впереди и с треском, проламываясь сквозь чащу, побежал к ущелью.

    Охотник сел на валёжину, достал дрожащей рукой пачку папирос, рассыпал. Поднял одну, закурил.

    "Через десять минут всё кончится, - вяло подумал. - Засада, наверное, на узкой горловине. Отсюда с километр. Так он думал. А перед глазами стоял загнанный отец, весь в саже, прибежавший с горелой сопки. Страшный! Он стоял с раскрытым ртом, казалось, что крик ужаса застыл на его губах.

 

                                                                ***

    В засаде всё готово. Охотники слышали, как рвякнул зверь. Устроили оружие на упоры.

    В три ствола надёжно. Зверь будет как на ладони. Проводник и начальник выстрелят, конечно, как попало, в этом не было сомнений, потому что их трясло, как в лихорадке. Но Старший - он пошлёт пулю прямо в сердце, когда прозвучат два выстрела и зверь вынуждено подставит левый бок, и Старший выскочит навстречу и выстрелит в разврачивающегося стремительно зверя.

    - Сейчас, - прошептал проводник. - Сейчас. Медведь зарычал совсем рядом, резко прервав бег, словно кого-то увидел или почуял. Старший напружинился, прикоснулся указательным пальцем к спусковому крючку.

    - Эй- как взрыв. - Эй! Куда идёшь? Назад иди-и, - хриплый голос. Крик: - Совсем дурак стал! - Загремел котелок, и всё стихло. - На Перевал беги! - донеслось уже глуше.

    - Всё, - сказал Старший. Сел на камень и засмеялся. От этого смеха мороз по коже проводника. А начальнику не до этого:  он бледен и вял.

    Проводник чиркнул спичкой. Она сломалась, и огонёк порхнул к ногам.

    - Кто это был? - толстые губы проводника дрожали.

    - Хозяин. - Старший усмехнулся. - Пока ещё Хозяин. - Разрядил карабин.

    Пришли загонщики. Сделалось шумно. Старший смотрел на залысину дальней сопки - отец должен пересечь её, возвращаясь к зимовью, так как это самый прямой путь. И действительно, он скоро увидел на безлесом склоне сопки двух маленьких человечков...

    Ушёл, не прощаясь, вниз по речушке, через час перевалил сопку, спрямил через россыпи и вышел на тропу, ведущую к селу.

 

                                                                 ***

    Вот что говорили тогда и это записано в "Красной книжке": амикан с тех пор исчез. Прошёл год. Старик думал, что он вернётся, и ждал, и боялся встречи.

    Прошёл ещё год, но медведь не появлялся.

    Значит, ушёл, совсем ушёл, навсегда.

 

 

                                                                  5.

    Директор и здоровенный мужчина смолкли. Вернее, директор резко оборвал разговор. Второму ничего не оставалось, как замолчать и насторожиться. Да и директор быстро свернул карту, отложил в сторону, на край тёмно-жёлтого полированного стола. Стол сиял, отражая дневной свет. В кабинете светло. День за окном ясный, молодой и морозный.  Морозный по-особому, местности присущей мягкостью. И солнце светило мягко, не резко. Старик видел, карта, а никакая другая бумага. Резануло - директор свернул и отложил в сторону. Он и не собирался её сворачивать. Явно разговор между ним и здоровенным чкловеком только начался. Белобрысый прямо уставился на Старого Охотника синими глазами и смотрел не мигая. А старик так себя поставил, будто никого, кроме директора в кабинете нет.

 

                                                               ***

    Полторы недели назад старик нервно говорил с директором.  Он давал  в бригаду молодых охотников. По мнению Старого Охотника, тайгу не знают и больно ленивы - в интернатах их с младенчества так разнежили, что так и ждут: поднесут-подадут-накормят-оденут! Лень от иждивенчества - самая страшная беда! Приучили делать в полнатяг. Но директор поставил условие: или бери этих, или переселенцев.

    - Свои хоть более-менее знакомы с нашим ремеслом. Фёдор с Петром оленеводили немного.

    - Каво там оленеводили! Месяц? "Проклятый" их чуть ли не палкой выгнал...

    Директор нахмурился.

    - Ты на партособрании выступал. Я с тобой согласился. Надо организовывать ещё три бригады. План-то вон каков! Беда-а! Мы теперь - Зона Бама. Читал же речь дорогого Леонида Ильича в Алма-Ате.... Ведь Генеральный секретарь объявил БАМ важнешей строй 9 пятилетки! Надо и нам соответствовать. Пушнина - это валюта! Ну как?

    Старый Охотник посмотрел снизу на директора, покачал головой.

    - Говоришь, лучшую беду выбирай... А кто знает: та беда лучшая или эта? Ты не знаешь. Я не знаю. Никто не знает. - Старик замолчал, раскуривая трубку.

    Из коридора доносился гул голосов, из коего прорывались самодовольные возгласы Курвы. Директор терпеливо ждал, постукивая пальцами по столу. Старик догадывался, через несколько минут начнётся распределение участков и придётся урезать углы у старых охотников (местных коренных жителей) - крику будет до небес.

    - Слушай, - сказал директор. - Два дня ещё... Тьфу ты! Что там за дурацкий смех? - раздражался он всё больше. - Я - человек новый. Толком ещё не разобрался. В общем, два дня есть. Думай.

    Старик глубоко затянулся дымом.

    - Зачем два дня? Человека за одну минуту видно. Сам знаешь. Только минуту долго ждать надо...

    Директор наморщил лоб, смотрел в глазак старика и молчал.

    - Ладно. - Старик поднялся. - Маленько учить будем. Время покажет...

 

                                                                ***

    Завтра выезд в тайгу. Старый Охотник  обеспокоен слухами, такими же страшными, как при Никите Сергеевиче Хрущёве, когда собирались взорвать Удокан ядерным зарядом и снести всю жизнь на тысячи километров. А людей переселить неизвестно куда. Старик стоял перед длиректорским столом и видел, как внимательно на него смотрит синеглазый человек.

    - Завтра уходим, - сказал Старый Охотник. - Оленей пригнали...

    - Давай. Ждём с планом! Сам-то нормально себя чувствуешь?

    - До свидания, - резко развернулся и вышел.

    Директор сказал здоровяку, что Старый Охотник и есть тот человек. На его участок нужно  перегонять и завозить технику, краны, сваи, стройматериалы, арматуру и прочее. Здоровяк заторопился догнать старика распросить обо всём, так как никто не знал подходящей дороги  к Перевалу под тракторы-тягачи.

    Директор остановил:

    - Не надо. Я знаю, кто к вам проводником пойдёт...

 

                                                              ***

    Старый Охотник отправился в тайгу, мучаясь неизвестностью: как Федор с Петром? А по хорошему-то должны бы укочевать дальше и охотиться там, перед Перевалом. Белка есть, да и соболь. Правда, соболя-то им с собаками не взять - скалы, россыпи. Не сумеют.

    Плохо - сыновья ушли. Старик знал - так будет. Старший уехал весной в совхоз, за Перевал - погнал туда тридцать оленей: в новом совхозе организовывали оленеваодческую бригаду, чтобы создать стадо. Со всех совхозов и закупили по тридцать-сорок голов. Да там и остался. Приезжал на несколько дней, сказал:

    - Отец, мне надо ехать туда. Пора самому начать думать и самому управляться.

    Старик долго молчал, соображая, наконец, согласился:

    - Раз надо - ехай.

    Сын уволился и уехал. А потом в гости Младшего зазвал. И тот вернулся сам не свой. Девку там Старший какую-то показал, так думал старик, он нарочно свёл их, чтобы Младшего заманить. И приехал Младший совсем чумной. Говорит:

    - Ехать мне скорей надо. Отец, пойми, мне надо. Сюда  она боится. Бабушка ей наказала. Их родичи когда-то кочевали домой с Амура. Во время великого пожара. Они чем-то обидели местных тунгусов-чилчагиров. От них догнал аргиш один человек. Всех, кроме бабушки, убил. Ночью порезал. А "бабушка" была тогда беременная. Закон предков не дал её убить. Не поедет. Мести духов боится. Они тоже ведь искали ненавистных чилчагиров. Нашли мёртвого мстителя. Но его никто не узнал. Лицо было изуродовано ожогами...

    - Раз надо - ехай. - Сердце непривычно заболело. В те дни он съездил к Портнягину. Сделали обряд проводов Духа Атул (отца рода) к Реке Энгдекит, где его давно уже ждут Предки. Может ли Атул простить за нехорошие думы о нём? Портнягин успокоил: отец простит - не знал ты, а теперь знаешь! Аят!

 

                                                                    ***

    Оленей старик на подъём в поводу. Километров шесть шёл пешком. Почти сразу от реки, за узкой полосой прибрежного леса, хилого и неопрятного, началась кочковатая марь, с тычками сухостоин и островками живого, но низкорослого лиственничника.

    Шёл ходко. Он хотел до вечера добраться до речушки. И там переночевать. А назавтра догнать бригаду.

    Он догонит из назавтра и станет ругать, что стали табором в плохом хиусном месте.

    А пока шёл марью и думал, что неспроста директор свернул карту и отложил. Неладно. Видимо, тот здоровяк принёс карту.

    Старик становился мрачным и всё поглядывал вперёд. Хотелось быстрее войти в лес. А на мари дул бесконечный ветер, как в трубу, так в скалах дует, вроде бы незаметный, но пронизывающий.

    Наконец марь осталась позади и как бы внизу - тропа незаметно взобралась выше.

    Старик шагал торопливо, прикидывая, где лучше всего остановиться на ночлег, чтобы оленям где покормиться и чтобы утром долго их не искать.

    Ближе к скалам Старый Охотник встретил вчерашние следы - охотники ходили к ущелью, в сторону зимовья, а обратный след встретился дальше - охотники бежали.

    Старик удивился: зачем к скалам ходили? Что там делать? Охотиться? Но зачем вдвоём? Вдвоём только на большого зверя ходить. Может, в пещеру ходили, где скелет? Но почему бежали? - ещё больше удивился.

    Махнул рукой: нет толку и не будет!

 

                                                             ***

    Как и предполагал, так и получилось: догнал охотников утром.

    Спросил: почему не на охоте. Фёдор объяснил: собрались, но услышали, что Белка заскулила, посмотрели, а она смотрит вдоль тропы, и поэтому задержались.

    "Обманывают, - подумал старик. - Опять что-то не так. Видимо, врут. Да, обманывают. Поросто, наверное, лень было идти".

    - Зачем ходили к скалам? - Ему объяснили, что смотреть, есть ли соболь. - А бежали? - Бежали просто так. Разогревались. Врут, решил, но дозноваться не стал, только ещё спросил: - Зачем из карабина стреляли? - Старик, как приехал, сразу всё проверил. В обойме не хватало трёх патронов.

    - Федя стрелял в ворону, - пояснил Пётр. Старик нахмурился от тяжёлых предчувствий.

    - Это хорошо, что не ушли сегодня на охоту. Хорошо. Завтра кочуем отсюда!

 

                                                               ***

    На другой день поздно, сразу пригнать оленей не удалось, охотники покочевали за Перевал огромного неохватного взглядом скалистого хребта, начинающегося в центре участка Старого Охотника. Он планировал обохотиь дальний угол на юге участка, а потом идти на север и здесь, на скалах, окончить первую половину сезона. А уже отсюда двигаться к селу (одна кочевка) на новогодние праздники и после отдыха и сдачи пушнины, числа пятого января, выезжать на территорию, где основное зимовье Старого Охотника. В путь отправились поздновато. Старик поэтому злился и быстро шёл вперёд. Но под Перевалом подождал отставших охотников.

    - Подъём большой, - пояснил. - Долго будем подниматься. Олени шибко устали. Надо нарты облегчить.

    Прошло полчаса. С тяжело набитыми рюкзаками охотники тащились за караваном. Потные, злые, ни о чём не думающие, так как до мыслей ли сейчас, когда тащишься согнутый в три погибели. Одно: скорее бы всё кончилось. Тропа круто уходила вверх, сквозь сосняк. Местами тянулась через плантации стланика, и чем выше, тем чаще встречались эти вечнозелёные, стелющиеся кусты придавленного снегом стланикового кедрача. Тропа взбиралась  выше, становилась всё круче и терялась где-то далеко в вышине, где меж вершин далёких деревьев голубело бледное небо.

    Спины онемели. Штаны по колено обмёрзли хрустким лдедком, и ноги неприятно холодило. Хотелось крикнуть старику в спину, что угодно, лишь бы крикнуть и взмолиться, чтобы наконец что-нибудь придумал и оборвал бесконечное мучение.

 

                                                                  ***

    Солнце пылало огромным расплывчатым кругом справа. Где-то в стороне от тропы стучал дятел. Это-то их и сломило.

    Первым сдал Фёдор, начал отставать, и Пётр сразу замедлил шаги и вдруг остановился. Фёдор опустился на колени, потом повернулся спиной и откинулся на рюкзак.

    Старый Охотник остановил караван, быстро спустился к охотникам.

    - Вот ему, - показал на оленя, - тоже тяжело. Зачем от реки ехали на подъём? Ленивцы! За день оронов подорвать, а потом что? Давайте рюкзаки на нарты. Да помните, что он тоже дышит. И сердце у него болит.

    Старик ушёл в голову каравана.

    - Сволочь! - сказал Фёдор, поднимаясь. - Старая сволочь! Словно что-то доказал, а? - И потащился к задним нартам.

    Минуты через три двинулись дальше.

 

                                                                  ***

    Когда началось, он не знал, это только Начало всего. Еще будет главное. Предчувстввал, как предчувствовал пожар. И тогда ему постоянно вспоминался тот пожар, который пришлось пережить в далёком детстве.

    Ныне холода стояли небывалые. Старик таких холодов не помнил. Да тут ещё и снега мало - совсем плохо охотиться. И все эти дни проходили в напряжённой работе: ещё тьма только-только начинала рассеиваться, мутнеть, а охотники уходили искать оленей. Занимало когда час, а когда и больше. А пригоняли, то сразу же разъезжались по ключам. Встречались поздно вечером, изнурённые, продрогшие, часто злые. Торопливо рассёдлывали оленей (отпускали пастись после выстойки), готовили ужин. Старик питался один, жил тоже, в выцветшей добела палатке, и пока дела переделывались - становилось темно, и охотники после ужина обдирали или обделывали ободранные прежде шкурки.

    Пётр и Фёдор слушали транзистор. А Старый Охотник делал свои нескончаемые дела: шил, починял упряжь, обувь, вязал сеть. И сыновей раньше всегда держал в занятости. Портнягин рассказывал, что однажды завернул заночевать на избушку Старого Охотника. Так там оказались его сыновья. Они подумали, что пришёл отец, так суетливо похватались кто-то за что, дескать, вот в работе сидим... Тем временем остывала еда Белке и старик шёл её кормить.

    Да, холода стояли небывалые. Середина декабря - время студёное, хрусткое, кажется, навсегда всё промёрзло насквозь и никогда уже не оживёт и навеки останется в ледяном покое.

    А до села ещё десять дней пути.

    Сезон складывался неудачно. Поэтому решил одним из таких вечеров отправить охотников к скалам. Самому остаться на сутки или двое, сколько там потребуется, поискать потерявшегося оленя - ездовой потерялся.

    - Да не сидите там. Охотиться надо.

 

                                                              ***

    Оленя зарезали волки. Редко случается. Но вот уж не везёт, так не везёт. Откуда-то волки появились. А они в этих местах почти никогда не бывали. Впрочем, ведь и коз здесь раньше вообще не было, и рыжих лисиц, а сейчас откуда-то взялись. Птицы стали прилетать - таких раньше не было. И раза три Старый Охотник по осени встречал следы тигра. Потом были слухи, что их, сначала одного, потом, через месяц, другого, убили далеко от этих мест, за Яблоновым хребтом, западнее. Обо всём думалось старику, когда он нашёл по следам останки оленя - кучка шерсти и рога. Постоял около обглоданных рогов. 

    Назавтра, подъезжая к палаткам, старик удивился, как тогда, возвращаясь из села, что охотникии ходили к скалам, а потом бежали. Сейчас он удивился ещё сильнее. Из трубы печурки напарников к бледно-голубому небу тянулся белый хвост дыма. Значит, охотники на таборе. Но почему? Зачем терять время? Охотиться надо. И он погнал оленя быстрее. Охотники услышали позвякивание колокольчиков. Вышли из палатки.

    Старик спрыгнул с оленя, резко спросил:

    - В чём дело? Зачем здесь? Кто соболя добывать будет? Кто план выполнять будет? Позор мне. Ай-яй! Такие здоровенные мужики, а план не сделали. И сидят.

    Охотники крайне смущены. И ничего толком не объяснили, и лица их, исхудавшие и заросшие щетиной, растерянные и искренне тревожные. Старик почуял напряжение, тревогу и опасность.

    - Ладно, - сказал. - Чай пить. А потом говорить будем. Оленя-пристяжку отпустите. А передовик-беретик пусть остынет.

 

                                                                 ***

    Отряхнув одежду от инея, ообил палкой амчуры от снега и ушёл в палатку. Пришли через несколько минут. Они сильно рады приезду старика.

    - Оленя волки съели. На нашей совести три оленя. Кто-то из вас плохо чингай привязал. Сильно длинную верёвку делал. Зацепился за валёжину. Волки на готовое пришли. Спасибо, поди, говорят. Ладно. Ну, что тут у вас делается?

    Пётр поставил чайник на гудящую, докрасна раскалённую печурку, покосился на Фёдора. Тот на него. Старик видел, хотя вытаскивал из рюкзака мёрзлый хлеб положить на поленья оттаивать.

    Пётр сказал:

    - Там... Вот, Федя нашёл следы кого-то. Люди что ли, ходят. В валенках! Да! У нас одна собака пропала. Вчера утром вышел я - нету. Кричал, кричал...

    Старик резко повернулся к Фёдору.

    - Следы у каменистых сопок или у самых скал?

    Фёдор закивал головой.

    - Да, да. У скал. Здоровые следы. Наверное, большие люди.

    Перебил:

    - А следы один за другим?

    - Я только глянул и скорее сюда.

    Старик открыл взвизгнувшую дверцу печурки, подцепил щепочкой уголёк, раскуривая трубку, зачмокал губами и так пахтел трубкой с минуту, щурясь от махорочного густого дыма.

 

                                                                      ***

    

     Пётр сходил в соседнюю палатку, принёс эмалированную чашку и зелёные кружки.

    Фёдор выложил из ящика сгущёнку, соль, сахар, полплитки чаю.

    В палатке жёлтый полумрак, и земля около печурки тёмно-розовая от раскалённых боков.

    Ели холодное отварное мясо, потом пили чай, и охотники нетерпеливо поглядывали на бригадира. Молчание становилось невыносимым.

    Старый Охотник поставил кружку на землю, расстегнул на две пуговицы суконную куртку, долгим взглядом посмотрел Фёдору в глаза, закуривая, и, не вынимая трубки изо  рта, сказал:

    - Давай-ка, Фёдор, иди за оленями. А мы будем палатки снимать. - Фёдор поднялся. - Карабин возьми. И будь внимателен на четыре стороны... А ты Пётр, - старик повернулся к Петру, - собак привяжи. А то за ним увяжутся. Разгонят оленей. Собак теперь не отпускать!

    Собаки привязаны. Их осталось три: Белка старика и собаки Фёдора. Тапка Петра исчез. Пётр так напуган появлением каких-то огромных людей, что никак не переживал потерю, да и надо сказать, это была собака отца, а не его. Привязанные собаки поскуливали, следили блестящими коричневыми глазами за охотниками, торопливо увязывыающими снаряжение и провизию на нартьы. Старый Охотник изредка отрывался от работы, поднимал ухо шапки, прислушивался.

    Фёдора уже час как не было.

    Пора убираться отсюда. И решение укочевать пришло сразу, как толькол услышал о странных следах. Надо кочевать отсюда и, может быть, он ещё сумеет избежать встречи, которая должны бы состояться в будущем августе.

    Хотел же кочевать на северный угол участка. И опять пошёл наперекор себе, стал прикидывать, как и что, и в конце концов решил окончить первую половину сезона на скалах и двигаться потихоньку к селу, но первая мысль: надо идти на север. И так всегда, подумаешь, а сам делаешь другое, вот и ругаешь себя: ведь думал же сделать так, а не сделал.

 

 

                                                                  6.

    До пожара, второго, котрый спалит начисто стланик на одной из сопок его участка, он наткнётся на столбик. Свежий. На нём прибита дощечка с железкой, на ней выцарапаны какие-то цифры. Старый Охотник падёт перед ним на колени и с остервенением будет рубить, и трубка будет торчать изо рта. Удар, удар, и старик будет ухать, а трубка будет торчать изо рта, и он срубит столбик и будет рубить его лежащим, час, два, он не будет знать, сколько времени пройдёт, времени для него просто не существовало.

    После пришли люди. Три человека в брезентовых одеждах. Они улыбались и спрашивали, как пройти через Перевал. Он показал начало "Чёрной тропы", опасной, очень опасной тропы. Он даже провёл их немного, и они что-то кричали ему уходящему, весело кричали, взвалили на плечи тяжёлые рюкзаки и пошли вверх по тропе. А он уже знал, что кто-то из них сорвётся и почти бежал к зимовью, но прибежит к тому месту, где рубил проклятый столбик, на котором прибита дощечка с железкой.

 

                                                             ***

    Кто-то из них сорвётся... Но они пришли и сказали: здесь пройдёт дорога. А на плато возникнет красивый город!

    Сердце... Он упал лицом вниз, и снова время остановилось. Холодная ярость: "Это я сказал людям, куда идти. Кто-то из них сорвётся и умрёт!"

    Признание записано рукой третьего или четвёртого владельца в "Красной книжке".

    Побежит догнать. По "чёрноё тропе" нельзя! Опасно. Очень опасно. Он побежит и встретит... Двое будут нести третьего и увидят старика, словно каменного, у начала тропы. Что-то скажут виновато в оправдание, потому что не приемлют: он нарочно показал им чёрную тропу, которая в двухстах метрах становилась опасной. И вот они возвращались, не прошло и трёх часов. Старик будет стоять и смотреть в спину последнего, мысленно прослеживая их путь дальше: они к тем двум баракам, и если умер или сильно покалечен, то  к вечеру прилетит вертолёт.

    Вертолёт прилетел.

    Старик метался по зимовью, потом схватил топорик и побежал к тому месту, где был когда-то безобидный столбик, с которого начиналось Нечто, и стал рубить остатки столбика, а потом землю.

    Но всё это было или будет потом, в далёком будущем, которое тоже нельзя остановить, как прошлое и настоящее, и всё уйдёт и ушло, но тогда ещё двигалось, яростно сопротивлялось и бесконечно звенело. Пронзило: Время безнадёжно и ощущение его - великая мука.

 

                                                                 ***

    Торопливо увязывали снаряжение на нарты.

    Пётр прервал думы старика, в коих он как бы самому себе рассказывал о себе, осуждая и проклиная, путаясь во времени и событиях. Было ли какой-то странностью мышления или так у всех - не знал, да и никогда не думал об этом.

    - Слышите?! - сказал Пётр. - Кажется, гонит.

    Старый Охотник прислушался: далеко позвякивали колокольцы.

    "Вот и хорошо, - подумал старик, усаживаясмь на нарты. - Через час надо пить чай, да уезжать. Да поскорее!"

    Старик раскурил трубку, поглядывая вверх, по распадку, откуда должны появиться олени.

 

                                                                   ***

    Холодно. Раскатисто стреляют деревья, лопаясь, и звук мечется в замкнутом пространстве и мир кажется таким узким. С каждым километром охотники всё меньше обращают внимания на звуки, на зримый мир, он сужается до глубокого снега. Старик ведёт караван целиком, тайгой, свернув с тропы на северо-восток. Мир сужается до поскрипывания нарт, до спины неумолимого старика, идущего так быстро, что приходится идти всё время на пределе. Холод обжигает лёгкие, и снег под ногами от мороза какой-то рассыпчатый, и идти плохо - икры ног каменеют.

    Холодно, холодно, холодно. Собаки заиндевели, они бегут позади упряжек на привязи. Дополнительное неудобство, так как собаки часто путаются в поводках, и приходится останавливаться.

    Скоро начался наст, и, продавливая его, полозья нарт зашипели. Всё хоть какое-то разнообразие. А старик всё идёт и идёт. День светлый. Но в тайге сумрачно и глухо. Снег от теней деревьев синий. А старик всё идёт и идёт. Стало труднее. И лучше бы снег был рассыпчатый, а то теперь надо опять привыкать, привыкать...

 

                                                                  ***

    Страх притупился, и Пётр уже начал подумывать, что Фёдору привиделось. Сохатый, поди, прошёл, а он - люди в валенках! Да и не посмотрел, как следует. А теперь вот иди, иди...

    Старик будто не заметил, что идти стало труднее и мороз сильнее разыгрывается, жжёт щёки и приходится время от времени растирать лицо рукавицей. За день кочёвки так намёрзлись, намучались - едва стояли на ногах. От прежнего табора, как перевалили две горбистых сопки, вышли на россыпи. Старик пошёл медленнее и осторожнее. Остановился, посмотрел по сторонам, пробурчал себе:

    - Всё правильно. - Повёл караван дальше, теперь уже строго на север, и скоро путь охотников лёг через глухую нескончаемую чащу лиственничника, перемежавшегося полосами кустарников и берёзовыми чащами там, где вечная мерзлота далеко от поверхности. Нарты то и дело переворачивались, застревали, цепляясь за стволы деревьев, и местами приходилось прорубать в чаще проходы. К вечеру так и шли с топорами в руках. Сил не было. А старик шёл и шёл, и тени на снегу стали тёно-синими, и на воротниках, на отворотах курток, на клапанах шапок намёрз куржак от горячего дыхания.

    - Всё! - Фёдор крикнул, так крикнул, чтобы старик услышал, вынудить его встать на ночёвку. - Хватит! - Сел на валёжину.

    Пётр тоже остановился. Караван замер. Олени, опустив головы, шумно дышали. Хруст снега сильный и режущий слух. Старик быстро шёл от первой упряжки, опираясь на посох.

    - Вставай!

    - Нет, - выдавил сквозь зубы.

    Старик вытянул Фёдора вдоль спины, побелев от злости, и посох переломился надвое.

    Пётр стоял в пяти шагах с топором в руках. Исподлобья смотрел на происходящее.

    Старик пошёл вперёд. Проходя мимо Петра, замахнулся на него обломком.

    - У-у! Нинакен! Ворон стрелять!

    Через полминуты караван тронулся. Пётр и Фёдор остались на месте.

    Фёдор ссутулил плечи, пошёл быстро за караваном. Догнал Пётр. Они пошли рядом. Караван опять остановился. Перед ним стеной тонкоствольный березняк.

    - Сволочи! - выругался Фёдор, взял из рук Петра топор и побрёл по глубокому снегу прорубать проход.

 

 

                                                              7.

    Наспех поужинав, заснули мёртвым сном.

    Во время ужина всё почему-то изменилось, и Фёдор притих, и Пётр потускнел, и им очень хотелось заискивать перед стариком, говорить, что он хороший, прекрасный человек.

    Страх вернулся, а возвращение страха, страха неизвестно перед чем - всегда мучительно.

    А ведь когда кочевали, проклиная то рассыпчатый снег, то наст, страх притупился, но сейчас всё вернулось. И охотникам, несмотря на усталость и то, что с ними рядом старик, жутковато, и Петра мучительно истязало предчувствие, а чего - он и понятия не имел, просто что-то должно произойти или уже произошло. Если утром приезд старика его обрадовал, так как с ним чувствовал себя в безопасности, то сейчас сместилось, и Пётр с опаской поглядывал на старика, что-то говорил и даже сам понимал, что лебезит, произносит пустое, бессмысленное.

 

                                                              ***

    Огонёк огрызка свечи давал тусклый, жёлтый свет и тени метались по заиндевелым стенкам палатки, и лицо старика было коричневым, смазанным в жёлтой полутьме.

    Старик ел много и быстро. После ушёл кормить Белку и, вернувшись, сразу лёг спать и через минуту уже посапывал носом. Фёдор загасил свечу. В палатке распространился розовый свет от печурки, скоро стал лиловым. Пламя гудело в трубе, дрова потрескивали, сипели, и Пётр прислушивался, старался вырваться из своего угла, услышать, что делается за пределами стенок палатки.

    Страшно чувствовать опасность, опасность невидимую и неведомую. Усталость брала своё, незаметно для себя начапл проваливаться в липкий, тревожный сон, и день прошедший заново прокручивался в памяти. Потом всё завязло на одном: старик быстро идёт от первой упряжки, опираясь на посох, подходит к сидящему Фёдору, что-то говорит ему, тот что-то отвечает, и старик резко бьёт его вдоль спины посохом... и тьма.

 

                                                              ***

    Ночью Старый Охотник проснулся от визга собак и вопли охотников. В палатке темно и пронзительно холодно. Кто-то из охотников дёргал старика за ногу и совал ему в руки карабин.

    Так вот почему проснулся, а потом услышал визг собак и крики.

    - Эть! Эть твою! - крикнул старик. - Тихо сиди! Тихо!

    Охотники смолкли, и собаки тоже, но тут же какая-то из собак зарычала в темноте.

    - Свечку зажигай. Печку топи... Тихо надо, - уже спокойно сказал Старый Охотник. - Кричать не надо.

    Запалили свечи. Пётр невыносимо долго растоплял дрожащими руками печурку, и от этого казалось ещё холоднее; холодно, как никогда.

    - Кто-то орёт, - вполголоса Фёдор. Он сидел с топором в руках. Рядом с ним лежала тозовка.

    Старик зло усмехнулся, косясь на Фёдора, который дико таращил глаза на вход, словно опасность могла появиться именно оттуда.

    Старик отложил карабин. Быстро обулся.

    - А ну пошли отсюда! Ишь! - погнал из палатки собак, трясущихся от холода и страха. Старик вышел следом за собаками, у выхода оглянулся на Петра. Он растопил печурку, развернулся лицом к выходу и пучил глаза.

    - Карабин возьми. Крикну, выскочишь.

    В небе дрожит звёздная пыль. Ручка ковша Большой Медведицы опустилась вниз - время к утру. Непроглядная темень. Палатка слева жёлтым пятном. Тишина глухая. Лицо сразу замёрзло. Вслушивался в шорохи, в дыхание сонной ледяной тайги. Мёртво. Ни звука. Поскуливали у ног собаки. Да где-то далеко, на реке, со звонким треском лопался полутораметровый лёд.

    Старик простоял так минут пятнадцать, и от палатки стало доноситься весёлое потрескивание - разгорелись в печурке дрова. Из трубы в черноту сыпанули искры, и таяли во тьме.

 

                                                                 ***

    Снег громко хрустел под ногами. Вернулся в палатку, резко задвинул за собой полог. Охотники с тревогой следили за ним. Свернул ватное одеяло в рулон, уселся на него.

    - Ну, что делать? - посмотрел на одного, потом на другого. - Раз подняли - давай чай пить.

    Фёдор засуетился, вымученно улыбаясь.

    - Правда, давайте, - забормотал. Пётр тоже ожил. Он поставил чайник на печурку. - Чёрт возьми... - начал он, и в эту секунду густой протяжный крик разбил на мелкие кусочки ледяную тишину, и эхо испуганно заметалось в сопках, побежало по распадкам, заухало далеко-далеко. И охотники в великом ужасе схватились за тозовки, уставившись дикими глазами на Старого Охотника. Старик набивал трубку махоркой, горестно покачивая седой головой, и вытянутая корявая тень колебалась на стенке палатки.

    - Убить придётся, - наконец, сказал он, пыхая дымом. - Не отстанет от нас. Надо было убивать идти вчера. Не мучился бы он... Нет, надо было быстрее кочевать. Э-э, - старик затянулся дымом, - ему идти некуда, ему никто не поможет... - Он говорил спокойно, но каждое  слово впивалось в душу, каждое слово кричало, как кричит слово сильного человека, сжавшего в кулак волю: убивать придётся! - Руки, ноги совсем обморозил. Больно ему. Вот и кричит,плачет. А что я сделаю, а? Ладошки, пятки опухли у него, потому и след такой, как от валенков. Валенки. Их так и зовут. Шибко злой, шибко страшный. В сердце попадёшь - и то задавить может. Замёрзнет, околеет. Но до того нас передавит...

 

                                                                 ***

    Выколотил трубку о полено. Пётр заметил, как дрожит коричневая рука. Он заметил и опять вернулось то опасение, когда всё сместилось в его сознании. Пётр с опаской поглядывал на старика и в его душу ворвался страх или ещё нечто большее.

    - Завтра Фёдор пойдёт со мной. А ты пригонишь оленей и жди на таборе. Если амикан придёт, собак отпускай и на дерево лезь...

    Фёдор и Пётр не спали до утра, тихо переговариваясь, вздрагивали при каждом шорохе. Ближе к утру поставили варить мясо.

    Старик же улегся и сразу заснул, как только порешили, что делать с утра. Он спал, но так думали охотники.

 

                                                                 ***

    Так надо, сказал тогда Младший, так надо, он сказал ещё, что жаль Ветку и жаль амикана.

    Нет, Младшему не жаль  амикана. Сын... Да и он по-своему прав, потому что неправый потом становится правым. Ложь правдой, а правда ложью, и так без конца.

    Вернулся, вернулся... Наверное, вернулся осенью. Ведь декабрь. Подняли из берлоги. Может... В августе будущего года бы встретились. Но всё равно лопнула до предела натянутая нить, как лопнула и другая, когда повёл людей в брезентовых одеждах и показал им начало "Чёрной тропы", очень опасной тропы. И человек сорвался.

    Он знал, что так и будет. Там невозможно пройти. И впереди идущий, первому приходится многое брать на себя, обязательно сорвётся...

    И вертолёт был. Он прилетел к вечеру. Старик видел людей в белых хзалатах. Зачем мёртвому врачи, несколько врачей? И они долго были в том бараке, который построили совсем недавно, а первый, начало города, построили на год раньше.

 

                                                                   ***

    Он тогда вернулся к зимовью и лёг на нары, хотел вспомнить, что он думал, когда повёл их к тропе. Но в голове стоял сплошной гул. И холодная ярость охватила. Он сел на нарах и уставился в тёмный угол исподлобья. И так смотрел долго. Вскочил, вышел и направился к баракам.

    Убедившись, что тот человек жив, раз врач шёл рядом с носилками, и было видно по всему, что он просит об осторожности.

    Подлость? И остался странный сплошной гул, налетающий холодной яростью. А мучение началось, и оно только затаилось, когда он выстрелил в тросик петли и амикан скрылся в чаще.

    Всплыло из мрачной глубины души: "Спасибо, Сэвэки, Дедушка Небесный, что ты всё решил за меня..."

 

 

                                                                    8.

    Народился серый день. Забитое облаками небо стало как бы ниже, а скалы укрыты клубящейся массой то ли облаков, то ли тумана. Но ясно одно - поднимается вьюга. "Должен пойти снег", - думал Старый Охотник, проьбираясь сквозь чащу лиственничника на мелко-каменисторй россыпи. Ветер усиливался. И тайга сурово зашумела. Запосвистывало в ветвях. Посыпалась кухта. Идти трудно - камни. Фёдор пыхтел за спиной, страясь ступать след в след, опасаясь, что может оступиться на камнях и повредить ногу. Вьюга усиливалась. Чем ближе к скалам, тем каменистее местность.

    Перевалили сопку и сразу за увалом наткнулись на неровный след. Медведь часто садился на зад, иногда ложился на бок, видимо лизал лапы. Правую заднюю он разорвал зубами от боли. След кровяной.

    К скалам пошёл, определил Старый Охотник по следу. Повернулся к Федору.

    - Там дыр много. Залез, поди. Руки, ноги греть будет, дышать нак них. Шибко кричать, плакать будет.

    И словно в подтверждение его слов, старик даже не успел договорить, как медведь закричал где-то впереди.

 

                                                              ***

    Снял шапку, завязал клапана наверх.

    - Теперь уши надо, глаза надо. Осторожно ходить надо.

    Лязгнул затьвором, зашгоняя в ствол патрон. Поставил на предохранитель. Надел карабин на плечо и заторопился вперёд. Фёдор не отставал ни на шаг. Пугливо озираясь, захглядывал через плечо старика, ожидая опаснсность в любую секунду.

    Старик резко остановился, и Фёдор вскрикнул. Старый Охотник зло усмехался. Здесь медведь долго сидел. Передняя оапа чуть кровоточила. Изжелта кровавая плёнка ледка. Првая задняя - ярко-красная выемка в снегу.

    Если бы охотники пришли тридцать минут назад, то встреча состоялась бы здесь, а она должна была произойти в будущем августе, когда старик пришёл бы на зимовье... Но теперь надо убивать. И этого хотели все: директор, оленеводы, охотники, Старший и даже Младший. Младший знал, что амикан не виноват ни в чём. И вся вина на нём, на Старом Охотнике?

 

                                                                   ***

    Старик завалил ногой ярко-красную выемку, сгрудив чисто-белый снег со стороны. Пошли дальше. И тайга вдруг поредела, отступила. Стало тише. Но ветер был сильнее. След медведя повёл охотников по подножию крутой сопки. Ложился здесь чуть ли не под каждым кустом. Снег примят, окрашен кровью.

    Старый Охотник пошёл быстрее. Теперь они шли с подветренной стороны сопки. Пронзительно тихо. И страшно видеть, как на вершине сопки сильно раскачиваются деревья, а здесь застыли в неподвижности. Фёдор-то этого ничего не видел. Он видел лишь сутулую спину старика. Охотник время от времени пугливо озирался. И за каждым кустом ему виделся тёмно-бурый зверь. Время остановилось. Начало казаться, что они идут уже тысячу лет, и так будут идти вечно, и он быстро смирился. Думал только о том, чтобы не отстать. А старик опять остановился, не оборачиваясь:

    - Поглядывай, может и сзади выскочить.

    Они обогнули заснеженную сопку, вышли в широкий, плавный распадок. За ним вздымались в небо громадины скал. Вершины их скрыты в плотных серых облаках. Они густо клубились, скользили, струились на север.

    Краем глаза видел, что вершины гольцов Перевала дымились, и над ними пока ещё, но уже тускло просвечивало  сквозь тучи солнце.

 

                                                                   ***

    Остановился у сосны, думая, что вьюга большая и перейдёт в бурю. Одинокая сосна ветвиста. Посмотрел по стволу вверх. Снял карабин, медленно стянул с плеча.

    - Вот, - подал карабин. Фёдор взял. - Так будет честно.  - Фёдор, ничего не понимая, бледнея, смотрел на старика умоляюще, и лицо его побледнело до гипсовости. И вдруг глаза расширились и в них ужас, животный ужас.

    Старик ткнул рукой в сторону скал.

    - Он там. Иди и убей его. Ты его поднял, ты заверши!

    Фёдор сделал несколько шагов вдоль следа медведя и остановился. Колени дрожали. Противная слабость во всём теле. Знакомо, знакомо. Выворотень - огромная сосна. Ветки ещё зелёные. Куржак меж корней. И выстрел. Его, Фёдора выстрел. И пуля пробила дырку в плотном снегу. Оттуда страшный рёв. Пётр вскрикнул и побежал. Фёдор побежал за ним. Потом остановился и раз за разом, мутно целясь в сторону берлоги, дважды выстрелил. И снег там осыпался и показался медведь. Собаки набросились и погнали зверя. Фёдор не помнил, как догнал Петра и как они очутились на тропе...

 

                                                                    ***

    Фёдор стоял, и казалось ему, он на краю пропасти. И вдруг ударило: Старый Охотник ушёл. Фёдор стремительно обернулся. Старик колко смотрел ему в глаза.

    - Я не могу, - едва слышно.

    - Стой здесь. Побежит амикан, тогда на дерево залазь. И сиди тихо... Поглядывай. Я сейчас пойду на скалы. Амикан может сверху оказаться. Камни на меня сыпать начнёт. Тогда стрельни в небо. Понимаешь?

    - Да, да! Да, я всё понял.

    - Давай! - махнул рукой, взял карабин и, резко повернувшись, пошёл по следу амикана. Скоро след привёл к отвесной каменной стене и уходил по террасе круто вверх.

    "Чёрная тропа"!

    Сэвэки никогда не ошибается.

    Старик оступился, упал на колени, опершись локтями, и так лежал некоторое время, потом вгляделся вперёд: терраса представляла собой широкую заснеженную тропу; она обрывалась метрах в шестидесяти - там поворот.

    Почувствовал сердце.

    Ветер сёк сбоку.

    Следы медведя тянулись посередине террасы. Два старых, припорошенных снегом, и сегодняшний.

    Снял карабин, поднявшись, оглянулся. В двухстах метрах, на той стороне распадка, подле сосны, Фёдор, и даже отсюда было видно, что он окоченел и топтался на месте, тозовку держал под мышкой...

 

                                                                 ***

    "Отец я пришёл к тебе..."

    Младший стоял рядом. Откуда он взялся в ту минуту, когда, перед самой засадой, он встретил амикана и крикнул ему, чтобы бежал за Перевал, направляя в крутой ключик.

    Откуда тогда взялся сын?

    Они пошли к зимовью, и через минуту старик был прежним Старым Охотником, только измученным и сильно постаревшим.

    - Как ты тут?

    И сын ответил: 

    - Я пошёл к Перевалу, к лабазу. Хотел спрямить, пойти через скалы. А тут загон... Прости, отец, и его. Ведь Веточка не раз его спасала...

    - Он предо мной не виновен! И спасибо тебе, что пришёл сейчас попрощаться. А это твой дед, мой отец. Видишь, улыбается. Он гордится тобой, сын... - Видения родных остались позади. Старик опять почувствовал сердце, и ощущение неприятное, словно кто-то осторожно сдавил его, так осторожно, что не чувствовал прикосновения. К горлу подкатила горечь. Ветер бьёт сбоку. Прижимаясь к скальной стене, старик медленно пошёл по "Чёрной тропе".

    Мир: серое, забитое клубящейся массой туч небо, слева - каменная стена, справа - заснеженная тайга, распадок, дальше - сопки и опять сопки. Впереди белая лента террасы - на ней следы, следы по правой стороне - тёмные от крови. Видно, что медведь хватал пастью снег - в ямках желтоватая пена. Сначала раздражало. Кровь и эта желтоватая пена. Ослабляло внимание. А потом отступило.

    Перед каждым поворотом террасы он долго прислушивался, стараясь расслышать в посвистывании ветра и другие звуки. И, убедившись, что опасности нет, шёл дальше, поднимаясь всё выше, и скоро вершины высоких лиственниц - их несколько росло у скалы - были уже у ног, а потом и вообще остались далеко внизу.

    Мир: стена, белая лента, следы.

    Прошло полчаса или больше или меньше - времени не было, но сколько-то времени всё равно прошло. Приходилось поминутно останавливаться и оттирать уши и щёки.

    Вниз он не смотрел. Теперь вниз смотреть нельзя - тропа становится узкой, и неизвестно, как медведь умудрялся преодолеть такие места, где и человеку трудно пройти. А ветер такой сильный, он жжёт правую щеку, бросает сверху грубый снег.

 

                                                                ***

    Ветер хлестнул прямо в лицо - дыхание перехватило. Открылась обширная наклонная площадка. Она оканчивалась обрывом. В стометровой глубине ущелья, темнея, торчали острые углы огромных камней.

    На краю обрыва - две чахлых сосенки с жёлтой хвоей. Они гнулись под тугим ветром и, когда порыв спадал, пружинили назад.

    Ветер дико завывал, мёл позёмку по площадке, порошил снежной пылью глаза.

    Старик встал на колени, пристально вгляделся в куски скал, разбросанных временем по площадке.

    Вон он!

    Старик отпрянул. Лёг. Опираясь на локти, отполз к стене.

    Медведь лежал за обломком скалы. Ветер обрывисто доносил его недовольное ворчание.

    Снял рукавицы. Отложил и их тут же швырнуло в пропасть. Надо стрелять. Поймал на мушку голову медведя, и спусковой крючок ожёг ледяно палец. Старик опустил карабин. Медведь лежал уже дальше, теперь в сорока метрах от старика и ближе к обрыву.

    Ветер пронизывает насквозь. Тучи стремительно плывут куда-то вбок, к тусклому, едва заметному в пелене солнцу. Зверь скалит клыкастую пасть, ролняя пену на снег.

    "Больной, совсем больной. Зачем не спал? Зимой спать надо. Зачем за нами ходил? Всё равно помирать будешь. Или ты за мной, Сэвэки?"

 Старик осторожно поднял голову, выглядывая из-за камня. Медведь казался густо-чёрной шевелящейся глыбой.. И он поднялся, рявкнул от боли и упал на бок. Старик спрятался за камень, чуть приоткрыл затвор, проверил: в патроннике ли патрон. Но уже тянуть нельзя, выхода нет, и пора, медлить больше нельзя, и, вдохнув леденящий легкие воздух, резко встал и замер.

    Огромный медведь стоял на краю пропасти и смотрел вниз.

    От ветра дыхание старика опять перехватило, из глаз выбило слезу.

    Медведь поднял морду кверху.

    - Эё! - слабо крикнул Старый Охотник и не услышал своего голоса. - Небесный Дедушка, я пришёл к тебе!

    А медведь всё больше задирал глыбастую голову с округлыми ушами, и из его глотки рождался протяжный тоскливый рёв. И горы тоскливо заревели в ответ, и все звуки перемешались с рёвом вселенским, перемешались со звуком падающих камней и снега, с воем ветра. А влажные от слёз веки прихватило! Старик закрыл глаза, торопливо стал тереть окоченевшими до бесчувствия пальцами. Рёв оборвался. И старик вскинул карабин, ожидая нападения...

    Пустота.

 

                                                                 ***

    Скалы, огромные скалы,с плоскими и острыми вершинами,и они впиваются в небо. И редко можно увидеть вершины, как редко видишь человека во всей обнажённости. Есть среди скал прозрачные, вечно волнующиеся глубокие озёра. Здесь всегда дует ветер, здесь часты вьюги, и бешенные бураны плорой налетают. Гнутся под ним деревья. А иногда по округе слышен страшный грохот - обвал. И давным-давно говорили Древние, что сорвавшийся обвал не вернуть, как не вернуть Время, и в этом вся его безнадёжность, в его движении и невозратимости, но в том вечность. Скалы занимают огромное пространство. Два хребта тянутся параллельно. От одного из них, на запад, отходит скалистый отрог, рассекающий тайгу. Опасные места, очень опасные места. Перелётные птицы далеко облетают стороной. По обе стороны отрога тянется тайга. Она сейчас волнуется: деревья гнутся под начинающимся бураном. Он в ночь разойдётся и многие деревья не выдержат и сломаются. А там, если идти вверх по речушке, у приземистого зимовья - избушка небольшая поставлена на берегу, на полянке, и дверь зимовья сейчас подпёрта брёвнышком. А из-под снега торчат сломанные нарты, а рядом корчага из алюминиевой проволоки. В километре от зимовья два барака, примостившихся среди вековых деревьев. Около заносятся снегом большие ящики, аккуратно сложенные у стен. Тут же, на земле, лежат металлические конструкции, трубы, стоят бочки с безином м соляркой. Несколько дней назад привезли сюда оборудование на мощных тракторах. И строители будущего города опять уехали куда-то. А среди глыб, недалеко от этих мест, на скальной террасе, под пронзительным, усиливающимся ветром затерялся неуклюжий, корявый человек. На седой голове старая беличья шапка, с завязанными наверх клапанами. Шапку сорвало ветром и швырнуло в пропасть. Ветер заглушает все звуки, завывает в расщелинах скал, звенит в желтохвойных сосенках, чудом выросших здесь, на краю пропасти... И непроглядная пелена поглотила скалы. Изредка они открываются причудливыми мрачными нагромождениями. Человек сгибается под порывами ветра и всё кружит между глыбами, а плотные полосы падающего снега ослепляют человека. Ветер сбивает с ног. И человек ползёт. Повалил крупный и густой снег. Смешалось в сплошную белую мешанину. Выло, зло рыдало, и хохотало, и человек, маленький человек полз на четвереньках к террасе. Ветер ударяет по сумасшедшему, бросая в коричневое лицо хлопья снега.

    Бешенный ветер несётся по ущельям, и стонут деревья далеко внизу, а бешенный ураган надвигается неотвратимо.

 

 

 

 

                                                              Конец.

 

 

 

                                                Александр Гурьевич Латкин.

 

 

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

 

 

 

 

 

 

 

 

                                                  Глава первая

                                         "ДЮЛКУРЭДЭ-МИ"

                                           (ПУТЬ ВПЕРЁД)

                                                      1.

    Газета "Сияние Севера": "...Товарищ Михаил Стрельцов награждён за самоотверженный труд орденом Трудового Красного Знамени. Несмотря на возраст, наставник. Выступает перед молодыми работниками совхоза, рассказывая о героической борьбе ветеранов за светлое будущее. в котором нам посчастливилось жить...

    В троидцатые годы товарищ Стрельцов один из первых, кто вступил в колхоз, трудился охотником-промысловиком, перевыполняя план по добыче белки. Во время Великой Отечественной войны, в 1944 году, призван в ряды доблестной Советской Армии. После Победы фронтовик вернулся на родину и сразу взялся за охотничье дело. В 1950 году произошло значительное событие. Уважаемый передовик, закоперщик общественных мероприятий избран председателем колхоза "Путь Ленина". Во время Пятой пятилетки (1951-1955 гг.), в годы развития тяжёлой промышленности, строительства новых заводов и гидростанций, создания "ракетно-ядерного щита", в колхозе "Путь Ленина", под руководством тов. Стрельцова, построен образцовый звероводческий комплекс разведения серебристо-чёрных лисиц. Внедрение предприятия было необходимо для обеспечения работой эвенкийских женщин из семей, перешедших на оседлость...

    В душе романтик, Стрельцов откликнулся на призыв КПСС, Правительства СССР и ЦК ВЛКСМ в 1959 году (инициатива иркутской молодёжи) идти в геологию отыскивать драгоценные ископаемые. В 1961 году он сложил полномочия председателя, передав бразды правления младшему брату - Василию Стельцову. Уехал трудиться в геологических экспедициях; заслужил почёт и уважение, награждён почётными грамотами и благодарственными письмами руководства.

    В 1976 г., после упразднения экспедиции и начала грандиозного события - строительства БАМа, приехал на родину, активно включился в жизнь совхоза..."

 

                                                                   2.

    Окно мизерной прихожей. Стол впритык. Покрыт потёртой сине-белой клеёнкой. Стулья. Для хозяина, второй - "гостя".

    Стрельцов неделю "отдыхал". Парился в бане. Принимал мужиков "по делу". Вторая неделя (десять-двенадцать дней) - сборы в горы.

    Вера Иннокентьевна "сама собой". Питалась в кухонке неизвестно чем. Мужу готовила отдельно густо мясное, жаренную рыбу, закуски, салаты, много медвежьего сала.

    Изначально у жене наездами. Неистовый секс и тайны ужаса возмездия. Всё чаще, после запоев, к пропасти покаяния. Вера Иннокентьевна начеку:

    - Очнись! Не нагнетай в себе. Дурость и самовнушение. Такие, как ты, страдают манией преследования. Что, десятки лет за тобой кто-то следит и ничего не предпринимает?! Ерунда. Биохимия. Просто болезнь. Деятели, а ты их не хуже на своём уровне, столько натворили! Реки крови! Ничего! До глубокой старости дожили. В удовольствие, в почестях, многим до сих пор поклоняются. Памятники создают. Цветы возлагают. Даже, возьми, в селе мужчины! Что "белый", что "красный" - звери библейские. А другие ссыльные?! Все "не за что"! А фронтовики. Семёныч заградотрядом командовал. Лично расстреливал мальчишек. Его сослуживец Павлыч, забыл, рассказывал: мама кричали... А он им пулю... Теперь его внуки с гордостью. Да ты против них так себе, мелочь... Иди ко мне... - Сливались в крепких объятиях яростного единения.

 

                                                                   3.

    Кое о чём многие равнодушно догадывались. Вот что их связывает! Частое в семьях, созданных бывшими каторжниками - прабабушками и прадедушками, не пожелавшими возвращаться в Россию; тысячи осели по Восточной Сибири. Потомки стыдились, скрывали семейные истории. Вера Иннокентьевна осозновала, Михаил считал виновной только её. Это-то и вызывало опасение. Беременили часто, а кормить чем? Одевать? И связывает деятельность на несколько лет. А тут и новая беременность. В жизни таёжной того периода - рождение очередного ребёнка - большая роскошь. "Младенцев надо давить в колыбели!" - воспринималось разумной необходимостью. Рождённые часто гибли "придавленные" сонной матерью, "от болезней", от "удушья" пуповиной, мёртворождённые... Больше всего от "знахарских" абортов. Как и миллионы женщин, убивающих жизнь, убийство младенцев вовсе не терзало Веру Иннокентьевну. Карандашом, чтобы потом стереть психологичнский сброс, едва видно. К записи не возвращалась. Забыла. Стёртых строк в "Красной книжке" предостаточно.

    "Лишь бы Михаил не проболтался". Через шесть лет рождения Василисы, в декретном отпуске, оставив дочь в интернате при школе, расчётливо жила на зимовье (осенью, как и все, муж охотился). Родила в лютый холод ноября двойню, быстро и легко - мальчиков. Михаил, приняв роды, поднёс лампу к бескровному лицу Веры Иннокентьевны.

    - Решилась?

    Кивнула.

    - Решилась?! - крикнул.

    - Да.

    Завернул орущих младенцев в брезент, унёс в кладовую.

    Рано-рано утром, прежде чем "разогреть" машину, сходил за трупиками. Оттаяли. Жена завернула их в пелёнки и одеяльца. На рассвете выехали в село на джипе "ГАЗ-67". Фельдшер оформила преждевременные роды в таёжных условиях, повлекших естественную смерть. Но хоронить пока не позволила. Подождали гоавврача из района. Он осмотрел только роженицу, подписал документы и занялся другими делами ФАПа.

 

                                                                    4.

    В реальности, выстроенной младшим Стрельцовым, при переменах в зоне "БАМ", яваление Михаила, "борца за справедливость", некстати. Сельчане изображали недовольство, опасаясь скрываемого гнева Василия (будет пакостить втихую), якобы осуждают возвращение старшего Стрельцова. В душе жаждали борьбы между братьями. Невдомёк: власть Михаилу не нужна абсолютно. Из бунтаря, больше показушного, переродился в теневого воротилу.

    Прояснить отношение к себе родственников, после многих лет отсутствия на родине, необходимо. Михаил, скрепя сердце, как будто на поклон к Василию, выбравшись из вертолёта. Не впустил. Прошипел сквозь ограду: "Лучше уезжай. Поскорее. Этим же вертолётом. Ещё час есть..."

    - Да пошёл ты на хрен, курва! Я тебя, если нужда будет, ещё достану! - ударил кулаком в доску.

    - Курва!? - Василий засмеялся, уходя. Чудно слышать сие от брата. "Курва" - прозвище Михаила. Мать нагуляла. Отчим ненавидел мальчишку, называя так. В общем, издевательств натерпелся. А он, будто к нему не относилось, к месту и не к месту, при вспышках гнева или удовольствия: курва!

    Курва всё помнил и "возвращал" между прочим обидчикам боль, не сразу, но всегда.

    Мучительно с двумя рюкзаками "светиться" в улице. Свернул к ближайшему дому ссыльного, бывшего белогвардейца Матина. Ссыльные под жёстким контролем "оперов", работали в колхозе. Михаил помогал держаться справедливым не как к зэкам, а как к человекам.

    Старик Матин принял:

    - Да что переночевать! Живи сколь нужно... - Сочувствовал страданиям сильного человека. Пока нужен, прославляли, кривя ядовито физиономию ненавитси к власти, видел выход: обратиться в райисполком.

    - Жильё-то ладно. А вот с охотучастком надо решать немедля. Без охоты пропадёшь.

    - Не время, Николай! Не время... - Утаил. Проезжая райцентр, посетил доступных чиновников, в надежде на помощь. Увы, все отлично помнили конфликт с Ежевской. Она ныне секретрь по идеологии райкома КПСС. Разговаривали с Михаилом приглушённо, мимоходом, как бы случайно столкнувшись в коридоре. Правда, выход (и для себя тоже!) подсказали. Хорошо бы, Вера Иннокентьевна согласилась поработатть в школе ещё года два. Пока учительница находится в декрете. Тогда проблемы решились бы мгновенно. А они посодействовали... Та же Ежевская сурово озадачила районо: "Чтобы к первому сентября учитель был!"

 

                                                                   5.

    В отчем доме потрясена "холодностью". Разительные перемены в характерах родителей. Чужие, надломленные, и подозрительные. Василиса, прошло-то всего ничего со дня расставания, оскорбила взглядом "загнанного зверька". По подростковому разумению, считала мать предательницей? Подавленная Вера Иннокентьенвна сосредоточилась на общении с дочерью. Допустимо откровеничала, как с равной, делясь переживанями мира, ставшего чужим. Девочка всё же раскрылась, потеплела, приблизилась доверием. Переживания её и дочки волновали одинаковостью. Обеих раздражали многослойные шумы, грохот, гул машин, толпы людей на улицах Волгограда, урбаническая ограниченность пространства. Огромная школа, с непривычным и чуждым ритмом. Горячий ароматный воздух, наполненный горькими запахами жизни большого города. Василису не устраивало буквально всё. И, наконец, Вера Иннокентьевна начала понимать психологические перемены дочери.

    - Девки меня обзывают татаркой. А я ведь тунгуска, так?

    - Так, так. Предки по отцу были... Надо потерпеть. Свыкнемся. Начнём радоваться жизни. Возможно. Я здесь выросла. И всё равно мне пока плохо. Нужную работу ещё не нашла. Тётя твоя, Альбина,  устроила классы белить-красить в своей школе. А у тебя есть подружка? Это важно.

    - Нет. У нас в классе одни дуры!

    Вера Иннокентьевна растерялась окончательно. Необходимость решаться на нечто кардинальное навалилась терзающей тяжестью.

 

                                                                6.

    Сильно постаревший отец, Иннокентий Ильич, бывший тренер по лёгкой атлетике общества "Урожай", по специализации был борцом и самбистом; на фронте воевал артиллерийским разведчиком. Вроде рад приезду дочери. Непривычно посуровел. Видимо, догадались о разводе. И насовсем жить у них. Мать категорически не устраивало. Отец явно словами матери:

    - Надо, доча, прибиться к берегу. Бросить якорь. Сколько можно мотаться по северу? Да и угол свой... У нас теснота. А тебе жизнь заново устравивать... Покоя хотим.

    Всячески "выгоняли", не скрывая: не нужна! Ты нас раздражаешь и теснишь, волей-неволей заставляя принимать чуждый мир...

    "Васька (Василиса) пусть живёт. Она не мешает..."

    "Ну, да, - зло думала Вера Иннкоентьевнак, - не помеха, пока Стрельцов такие деньжищи переводит..."

    Никогда ещё Вере Иннокентьевне не было так подленько плохо!

 

                                                                   7.

    Вера Иннокентьевна и Василиса "скрывались" в комнате. В ней пережились детские и юные времена. Здесь необыкновенно мечталось о прекрасном, высоком, благородном. Всё оказалось чуждым, выспренним и глупым. неприятно и враждебно. Каждая мелочь остро ранила. Раньше под окном росла черёмуха. Срубили. Как препона в её Прошлое, и теперь его не существовало.

   Боже мой! Осталась там!? В той жизни. Рвалась из неё изо всех сил. Из жизни осточертевших друг другу любовников, постоянно менявших партнёров со стороны. Уходы надолго мужа в тайгу. Возвращения с добычей - извечность и мудрость.

    Отрезано! Не поддаваться! Временное состояние тяги к привычному. Перемелится - мука будет. Вспять не повернуть. Не всё дело в стыде... И Михаил теперь не примет. Сам стремился к разводу. Не успели разъехаться, и вот тебе! Ну, да Бог с ним! Как раз пришло письмо от подруги из Наминги... Якобы Михаил в бегах. И ему грозит большой тюремный срок... Ответила: поделом ему! Я уж и забыла о нём...

    Слукавила. Её охватила паника. Из-за денег! Написала знакомой в Чару. Ответу, чего давно уже не переживала, искренне обрадовалась: Михаил уехал на родину, правда, перед этим лечился в больнице - хулиганы избили...

 

                                                                8.

    Четыре месяца, с небольшим, выдержала под постоянным унижающим надсмотром матери, страдающей разными болезнями, и мнимыми тоже. Возможно, после того, как Альбина "сдала" мать в "дом" престарелых, это сильно напрягало  родителей.

    Внезапно, резко и бесповоротно, среди ночи радостно прозвучало душевное: в путь домой! Проснулась вопросом: куда? А куда Бог направит! В крайнем случае, в Тунгокочен или в Чару... Решение принято. Но по поводу Стрелььцова терзалась сомнениями не один день. Михаил из принципа ( он - "мужчина") от дочери никогда не откажется, никогда! На то упор! Теперь главное! Вечером, перед сном, присела на край кровати дочери. Её неприятие может уничтожить порыв. Преодолев страх, спросила:

    - Согласна вернуться к отцу? В родное село...

    Девочка мгновенно:

    - Мечта! Давно бы сбежала. - Быстро, сообразив о грядущей перемене жизни, добавила: - Думаю, бабушке говорить не надо. А то нытья не оберёмся. Начнёт меня уговаривать. В день отъезда скажем. - И отвернулась к стене. Засыпая, мстительно пробормотала: - Пусть тепепрь без денег отца попрыгают...

 

                                                                  9.

    "...Василисе здесь очень плохо. Одиноко и тоскливо. Требует возвращения к тебе. Никак с ней не могу поладить. Переходный возраст. Что думаешь? Подскажи. Ждём ответа..."

    -...Вот курва! Опять заморочки и вредности. Только-только вздохнул свободно! - Дочитав послание (шло 14 дней), надолго замолчал.

    - Ворота захлопнул перед "худо", так оно в окно?

    - На, прочитай.

    - Чужие письма не читаю. Противно.

    - Так тому и быть. Похоже порешали свыше. Начну действовать.

    - Дано пора.

    ...Прежде всего постановил получить гарантии от районного отдела образования. Заказал переговоры. Поговорил по рации с незнакомой сотрудницей. Она в курсе (посещение знакомых чиновников не прошло даром). Ждали! Условие: жильё, дрова, для него охотучасток. Пока разговаривал, заведующая отделом сходила к председателю исполкома и успела подключиться к переговорам: все просьбы приняты и немедленно будут выполнены. После часа размышлений, вернулся на почту, отправил Вере Иннокентьевне телеграмму: "Приезжайте!" Перевёл телеграфным переводом сто рублей.

    С почты мимо конторы другим человеком. Остро чувствовалось на расстоянии. Заметил бледное пятно лицо брата в окне конторы. Энергично то ли погрозил кулаком, то ли просто: отныне я за тобой присматриваю!

 

                                                                 10.

    С родными Стрельцов в ненависти и презрении. Детское соперничество за "место под солнцем" в ограниченном пространстве таёжной семьи, переросло во взрослую вражду. Сестры, кроме Старшей, вообще отреклись с отвращением из-за сексуальных подростковых домогательств. Был момент единения между братьями и Старшей. В своё время нянчилась с ними, лупила их за шалости почём зря! Побаивались её по-прежнему. В семидесятых, после возвращения Стрельцова, когда Портнягин из рода, с коим Стрельцовы не ладили по линии эвенка-деда больше века, близко подобрался к секретам семьи. Сестра устроила встречу с Портнягиным в "Старом доме". Курва и Василий затаились на чердаке. Вырыв до досок потолка ямки, внимательно прослушали весь разговор, поняли:"... ни хрена он не знает!" Обнаружив опасность, чилчагира бы убили, застрелив с чердака (винтовка на боевом взводе), вывезли в тайгу и сожгли в укромном месте.

    "Семья", неплохо устроившись под началом Василия, и присмотром Старшей ("Няней"), категорически против Михаила. продумывали действия (планировали) на гипотетической поддержке районного руководства, не ожидая крутого разворота райисполкомовских. Притихли. Скоро поняли, Курва ничего "ломать" не собирается. Жить наездами, находясь где-то далеко в верховьях, секретно выезжая то в Читу, то в Могочу, часто в Чару. А здесь постоянно будет жить и работать Вера Иннокентьевна. Её уважали, особенно, бывшие ученики, а их чуть ли не пол-села.

 

                                                                11.

    Двор Матина зарос густо чернобыльником, пыреем, овсюгом, репейником и много ещё каким разнотравьем и цветами. Резко пахло полынью.

    Женщина. Коренастая, на крепких полных ногах, в белых босоножках. Круглолицая. Густые чёрные волосы коротки. Чепчик, похоже, детский. Светлое лёгкое платье, с синей полосой по подолу, ладно облегало привлекательные линии тела.

    С опаской, отмахиваясь от мух и комаров, приблизилась к перекосившимся воротцам в жердевой ограде. Чуть ли не басом:

    - Хозяин, собаки есть?!

    Матин уставился в щелку меж досками сеней. Поразмыслив с минуту (может, махнёт рукой и уйдёт), встал в самодельные обутки. Покашливая от дымокура - ведро, с дымящимися гнилушками, отгоняло едким дымом гнус.

    - А! Заходи, Маня. Чай готов. Жарища. Аж всё стрекочет и трещит. Тысячи тварей в траве, тысячи! Кое-как узнал.

    - Нет, дядя Коля, некогда чаи распивать. Работа. Стрельцов у вас?

    - Выходи, Мишка! - крикнул в избу. - Гостья к тебе. Начальство. Мастер-строитель.

    Стрельцов, ловко спрыгнул через три ступени, стремительно, на ходу надевая пиджак. Женщина от неожиданности отшатнулась. Посуровела, заговорила иным тоном. Стиль мало-мальски облечённых властью, дескать, "я решила, иду на уступки, если бы не я, то и...":

    - Пойдёмте, покажем жильё. После сходите к охотоведу. Что-то по участку... И парторг просила зайти. По постановке на партучёт...

    Вот! - восторжествовал Стрельцов. - Сработало.

    - Вы такая красотка чёрненькая. А глаза синие. Интересно.

    - Предупреждена. Не мыльтесь, бриться не будете. Видите. Мой муж. - Поодаль смиренно ждал мужик фигуры подростка. Невысокий, худющий, с выражением полного равнодушия маленького лица. - Он вам всё покажет и расскажет. У меня своей работы полно!

    Показуха советского хозяйства, усмехнулся Михаил, нет у тебя "полно" работы, как и у механика, и у зоотехника, и у охотоведа...

    - Ключ у него. Замок наш. Он заберёт...

 

                                                                12.

    ...Открыл дверь, направился прочь. Но вернулся, как показалось, демонстративно забрал замок.

    - Васька, поди, в трауре?

    - Председатель-то? Да ему, скорее всего, не до вас. Колхоз упраздняют. Будет совхзоз. Уже и директор есть. На нескольких лодках комиссия и начальство едут. Собрание будет. Так что поторопитесь к охотоведу. А то завтра ему... - Исчез, свернув в проулок, продолжая что-то говорить, говорить...

    - Вот что! Во-от оно! Отходят времена колхозные. Так что ж ты, Васька, прёшь против меня? - Позже прояснилось: рокировка - Василия из председателей колхоза в председатели сельсовета. Люди стали подходить к Михаилу. Он резко: "не моё!" И мне до Васьки далеко. У него хоть и слабое образовавние. Но хватка вожака мощная...

    Изба срублена при правлении Курвы. Плохое место, болотистое. Подбирали под улицу летом чрезвычайно засушливым и болотистость не проглядывалась. Посёлок на сопке - над "черноводной" Рекой. Улица сухая - по скальному краю. А вторая и третья параллельные - "сырые", заболочены грунтовыми водами.

    Половицы сеней скрипят - пересохли. сощурился от яркого палящего солнца. Жара!

    - Вот оно! - У соседей разработки земли под картофель тщетны. А теплицы кстати... Михаил уселся на ступеньку крыльца, в тень. Закурил "беломорину". С удовольствием, с разумным спаокойствием переживал счастливое, сменившее глубокое отчаяние, терзавшее буквально несколько часов назад.

    Комары! Расчухали. Надо траву во дворе и в ограде выкосить... - Вернулся в дом. Совершенно уверен, так и будет, ему предстоит базироваться оставшуюся жизнь. И будто бы он и прежде здесь жил в незапамятные времена и всегда сюда стремился. В избе сухо, пусто, светло. По два окна в каждой стене. Перегородка отделяла комнату от кухни и прихожей. А меж ними - из бруса. Выкрашены в блеклый синий цвет. Полы - коричневые. Косяки и рамы - тоже синие. Потолок и стены серые - "побелены", скорее всего, жидко разведённой белой глиной.

    - Ничего, ничего. - Голос в пустоте гулок, приятен: жильё! - Значит, бриться не буду?! Посмотрим, поглядим... Мужик-то у неё худосочный. Быстрый, лёгкий на ногу. Наверняка во всём такой. Чёрные усики-стрелки чего стоят! И маленькие бегающие глазки. Тот ещё типчик!

 

 

 

                                                                  13.

    Василиса крупная девушка тяжёлого характера, злая и безжалостная в суждениях. Прославиться красотой и фигурой материнской не могла, хотя  привлекательна яростной молодостью. "Выпорхнула". Поступив в Читинское медучилище, стала хозяйкой благоустроенной однокомнатной квартиры, полученной отцом. Он иногда наезжал. Но, в основном, останавливался у кого-то. Василиса отдалялась, напоминая о себе коротенькими записками прислать денег.

    Однажды нагрянула без предупреждения. И не в отпуск. Вера Иннокентьевна, переговорив по пути от вертолёта с дочерью, попросила Михаила задержаться с отъездом - лодка уже нагружена. Вечером, за столом, дочь сообщила о беременности.

    - С матерью порешайте. Соглашусь с решением. По мне: так рожай. Я потяну. Как год исполнится - заберём дитя. Решайте. А мне пора в путь. - Уехал, надеясь на одарённость внуком.

    Надумали противное: аборт. Роковой: убили в Василисе великое и главное мира сего - женщину-мать.

 

                                                                   14.

    Изба преобразилась, обветшала за четыре десятка лет. Своеобразный мир сырости неустанен. Косяки окон прогнили. Менять ни сил, ни желания. Деловито пространные и выспренние рассуждения о ремонте "как только, так сразу". Вера Инноркентьевна в раздражении: "Ты именно этого и добиваешься?!" Действительно, странное соответствовало Михаилу и Курве - второй его сущности. Окно заколотили досками, заполнив промежуток ватным матрацем. Потом второе... Нпконец, окон в комнате не осталось. "Вещевой склад!" Защищённость! Важна испытывающему манию преследования. Казалось, теперь за Курвой следят постоянно...

    Веру Иннокентьевну "складская" жизнь "убивала". Как-то из района наехало начальство. Сходила на приём к главе администрации. Предоставила документы "Заслуженнеого учителя РСФСР" и копию трудвой книжки (страницы с записями множества благодарностей). Администратор строго распорядился выделить добротное жилище.

    Михаил выслушал жену спокойно:

    - Рад за тебя. Уважаю. Можешь переселяться и жить, как душа желает. Найму сторожиху. В гости к тебе будем ходить.

    Смирилась. Продолжили жить каждый по себе. Пряталась в кухонке в приезды Курвы. Каждый раз свозил из схронов вещи и запчасти, заполняя стеллажи. За печью личное пространство Веры Иннокентьевны. Тепло. Светло. Солнечный восход проникал косвенно. Изба близко к густому, высоченному сосновому лесу. Бор затеняет ближние дома. Сквозь тёмно-зелёную, с жёлто-золотистыми вертикалями стволов, стену - лесная приятная дорога. Рядом с ней древняя тропа. Удобная, в кислородной насыщенности. Вера Иннокентьевна бегала вглубь тайги на шесть километров и обратно. Зимой накатывала лыжню (шесть дней по 10 км., в воскресенье - на 20). После 62 лет: летом ходьба, с пробежками, по пути, в сезон, собирала грибы-маслята; зимой лыжные походы.

    Подоконник расширен доской - подставкой для книг.

 

                                                                  15.

    Муж, приезжая, "властвовал" в прихожей - кабинет (конторка) и приёмная. В комнату проём, про дверь одни разговоры без последствий, занавешен плотными цветастыми шторами. Редко кому, в те пять-шесть секунд заглянуть в подлинный мир Курвы, когда погрузневшая жена, подав разные салаты, мясную и рыбную закуски, солёные грузди и маринованные маслята, исчезала, выпустив на миг из комнаты дух лежалости вещей.

    Две кровати. Меж ними, у изголовий, тумбочка. Тикающий громко будильник. Стол в центре. Цветной телевизор. Включался только в отсутствие Михаила. У левой стены, за кроватью, грубо сколоченные самой Верой Иннокентьевной полки во всю длину. Забиты стопками книг, журналов "Огонёк", "Северные просторы", "Звезда", "Знамя", "Октябрь", "Смена"; подшивки газет "Забайкальский Рабочий", "Комсомолец Забайкалья", местной - "Сияние Севера", центральных - "Правды", "Известия". Стрельцов выписывал лишь журнал "Охота и охотничье хозяйство". В свободное время от теплиц и дел по дому, Вера Иннокентьевна чтением пряталась от бессилия и панического ощущения стремительности жизни. Не разорвать оковы странности Бытия! Давно ли, пребывая в иллюзорных мечтаниях, планировала отработать положенный срок и бежать с севера, с Михаилом или без, но бежать, бежать!!! Она и вправду думала, Стрельцов без неё не сможет жить. Жизнь его в скалистых горах - всего лишь привычка и романтика молодости:

                                        О, горы - первые ступени                                                                                                          К широкой, вольной стороне!                                                                                                    С челом открытым, на колени                                                                                                  Пред вами пасть отрадно мне.                                                                                                  Как праха сын, клонюсь главою                                                                                                Я к вашим каменным пятам.

    С годами поняла неправильность. Курва не жил горной тайгой, он - часть скалистого мира.

    По трём стенам полутьмы царство мужа - широкие стеллажи до потолка. Баулы, сумки, мешки, свёртки, ящики, железные сейфы... Каждая вещь или предмет учтены, занесены в амбарные книги, с подклейками квитанций и протоколов списания и прочего, подтверждающего законность владения... В таёжной жизни, оторванной от "Большой земли", любая вещь, рано или поздно, востребуется. Здесь же, в хранилище Курвы, сплошной дефицит, поскольку изначально каждый предмет привозился именно для тайги.

 

                                                              16.

    Очередной "гость". Как и другие таёжники, вряд ли рискнул без нужды в "паутину". И не пить  нельзя. Курва молча указывал на дверь. Поприветствовав, гость занял нужный стул. Смущаясь, выставил бутылку водки для завязки разговора. Поосто от Курвы не уйти. В процессе ритуала в "трясину" вляпался: в тягучий и долгий разговор. Что знал - выложил, в красочности, в интонациях, мимически подражая персонажа. Как не сдерживался, невольно зазлословил, переговариваясь секретным. После третьей "рюмки" (полстакана) выдал грязные тайны, недобрые догадки, измышления, даже бабские сплетни...

    Источившись, приобрёл нужную запчасть.

    На утро отчаянно корил за пьяную трепотню, за враньё, злые наблюдения и догадки. Страх. Отныне на "крючке". Всё может вылиться на "совесть" - стать достаянием всех. Почти час, потеряв остатки самоуважения, ждал Стрельцова на берегу. Курва утром проверял лодку. Наконец, появился. Похмельно буркнул приветствие, не узнав вчерашнего гостя, залез в лодку и начал отчерпывать воду.

    - Михаил, я вчера у вас был. Муфту купил. Извини, лишнего наговорил. Как выпью, так  на болтовню тянет. И неправда лезет.

    - Так это ты был? А! - Курва удивился. - Не узнал, не узнал. Честно говоря, разговор не помню. Ни слова. После твоего ухода продолжил банкет. Так что и тебя-то не помню. Это ты меня извини. Что надо - заходи!

    Стрельцов не врал. Выпили изрядно, совершили сделку, "разбежались" и забыли. Так-то оно так. Да Вера Иннокентьевна, не слышно и не видно, находилась в полуметре, за перегородкой. Впитывала каждое слово, намёк, интонацию. Стенографически записывала. Позже существеннное в особую записную книгу в красной твёрдой обложке. Через три-четыре дня зачитывала мужу. По-своему воспроизводили цельную картину жизни "очередного гостя". И его окружения. Хищно хихикали, удовлетворяясь: вот такое же "дерьмо", как и они, но гораздо худшее из-за скотской бессмысленности.

 

 

                                                               17.

    Воспитанная идеологией "строителя коммунизма", считала мир "Выживает сильнейший" преступным. Родители малышей такой же "истинности". Подростки презирали отцов и матерей за компромиссность с действительностью. Конфликт быстр на нет. Новые поколения становились по сути такими же, отслужив в Армии, "набив шишек и заполучив непреходящие душевные раны" от чужого Бытия.

    Жить надо всем!

    Вера Иннокентьевна не сдавалась. "Между строк" обвиняла систему, изобретенную кучкой узурпаторов. Долго не соглашалась с властителем  дум и переживаний - Александром Сергеевичем Пушкиным: "Нет правды на земле, нет её и свыше".

    Разочарование социализмом, собой и окружающими грянуло мгновенно. Теперь она просто-напросто служила, продолжая внушать ученикам коммунистические постулаты. Отношения с Курвой вышли на главное. Считала, захватил её в "плен" без нужды. До неё у него никакого дела, лишь постоянные сексуальные притязания, внезапные и частые. Хочешь, живи, а нет - уходи! Воспользовалась. Побег из мира "северов" - сконцентрированного мироустройства - оказался "Откровением": нет иного мира, кроме попирающего прекрасный иллюзорный мир гармонии чувств и размышлений. Такое распадение, как гибель духовного, называется "сукчан", то есть миг, когда человек направляется во вне, к Богу, к рабскому мышлению, отвергая собственнную ответственность: "Всё от Бога, а я - раб божий!"

 

                                                                 18.

    В молодости хотела пообщаться с мудрецами Портнягиным (чилчагир) и Николаем Габышевым (якут). Не получилось. Габышев исчез. В 1965 или 66 году он умер в Тупике. Там и похоронен, унеся с собой известные ему тайны своего народа. А Портнягин... как призрак: он есть и его нет. За долгие годы она так и не узнала: кто из таёжников Портнягин (на самом деле, "Портангин"). Стрельцов сказал, что не видел его давно. Да и пошёл он! - исренняя ненависть вековая.

    Создавая личностную историю, скоро уже жила ею, собирая по крупицам "злобное ожерелье" сущности людей, окружавших враждебностью и угрозой гибели.

    Стрельцов не менее жены втянулся. Но, добывая сведения, в пьяном угаре упускал, не помнил на утро ("засыпал"). Многое недопонимал, не ведая связи с иными событиями, даже мировыми. Часто супруги противоречили друг другу. Курва, при определённом напряжении, "уходил" в себя, кивал согласно кудрявой головой, дескать, не прав. Вера Иннокентьевна не верила согласию, возмущалась: "Считает меня дурой!" Невысокое мнение о муже владело ею. Позже, гораздо позже дошло, когда полностью погрузилась в Бытие "Красной книжки". Стрельцов такой же человек, как и все, греховный, преступный, раскаивающийся. Он превосходил всех её знакомых умом, знаниями, здравыми рассуждениями, коммуникабельным обаянием (способностью мягко подавлять волю, увлекая, очень часто постулатом тунгирвэ: подчинись, чтобы властвовать). Всё больше и больше удивлял. Как-то, по просьбе родительниц - мам учеников, Вера Иннкоентьоевна острожно подступила:

    - Почему ты не стремишься к прежнему. Большинство тебя уважает. Вот бы вернулся, говорят, навёл порядок.

    - Моё время ушло. В хорошем смысле. Если бы ещё год-два - я бы погиб! Всё к лучшему!

 

                                                                    19.

     Спустя какое-то время, Вера Иннокентьевна уже подзабыла,  вернулся к разговору:

    - Тогда, Вера Иннокентьвна, не жизнь, а суета. Конечно, я никак не ожидал, никак! И никто не ожидал. Даже те, кто меня мог мгновенно уничтожить. Конечно, с согласия области. Все, абсолютно все знали о моих "закидонах" - дурости молодости! Но никто не смел даже подумать свалить "лучшего председателя".

    - И всё-таки...

    - Если бы тебя не подменила Ежевская, когда ты ушла в декрет. И она бы не вжилась в нашу жизнь. Да ко всему, признаюсь, ошибся. Хотел затащить её в постель. Передавил. У неё "аллергия" на сильных мужиков. Тут ещё и радистка эта заартачилась...

    - Ну, ты и мразь! Ничего, что я твоя жена?

    - А с кем я ещё могу поделиться? Не чуди! Сама же завела...

    - Так делись до конца. В тайге с тобой живёт ороченка.

    - До конца? Хорошо... Живёт. Собак кто-то должен кормить, пока мы с тобой кувыркаемся. По поводу, что я "мразь". Я тебе как-то говорил, я знаю о делах села и района больше, чем вы тут. Прослушиваю все переговоры между районом и сёлами. И у меня в тайге до тридцати гостей бывает. Даже из Читы. Люди информированные, знающие и соображающие. Так вот, я ведь тебя не попрекаю мужиками. Бульдозерист Веня. Комдив. Сашка Семёновский. Кто ещё? Обширные, скажем, связи... Да ладно! Не красней. Заслужил. Младенцы-то были не мои? И сроки не сходятся. И волосики рыжие. Сашкины? Ясно... Забыли! Так вот, Ежевская, оказалась всех умней. Сделала как бы невзначай. Но публично! Руками радистки. Срочную телеграмму в райком КПСС - целую петицию. Потратилась, конечно. Расчёт чёткий. Суббота. Телеграмма дойдёт до секретаря в понедельник. Если будет на месте. К тому времени, по секрету, весь райцентр будет обсуждать преступления известного председателя. Вся райкомовская защита, к моему счастью в итоге, так простенько аннулирована. А меня ведь чуть-чуть не исключили из КПСС. Все жалобы подняли - с десяток. Вот тогда бы мне верный крах. Тюрьма надолго. А с моим характером - кранты! Веришь ли, так переживал. Так, что застрелиться хотел. Спасло фронтовое прошлое... Вот и вся история. Руководители-фронтовики, в основном, начали уходить. Всему своё время! Наступает время приспособленцев...

    Вера Иннокентьевна "проглотила" невольное желание уязвить мужа, одновременно переживая, что он прекрасно осведомлён о её тайной жизни, а значит, и многие сельчане. Удержалась "на краю пропасти". Ссыльный Комдив бывал у неё. Как-то рассказал, что мигом "раскусил" Стрельцова. Подтвердил сомнения по своим связям. Михаил ни одного дня на фронте не был. Заведовал в тылу, в звании капитана, продовольственно-вещевым складом на Трансибе - "Пунктом снабжения воинских эшелонов".

 

                                                               20.

    Лучший председатель в регионе. Ладен начальникам. Снабжал рыбкой и мясцом. Не обижал простых чиновников. С завхозами, с завскладами, с завгаражами, экспедиторами и снабженцми особо, с щедрой выпивкой. Практически все "за него"! На своещаниях, праздничных мероприятиях Стрельцова в пример, награждая грамотами и ценными подарками.

    Исчез. Ни слуху, ни духу!

    Председателем "избран" младший брат Михаила - Василий. Продолжил осторожно. Проанализировал причины внезапного "падения" брата. Никаких больше пьянок, наглых домагательств, открытых угроз, шантажа и мести. Порядочность и деловитость! Не созадавать авторитет подаяниями начальникам. Вовремя спохватился! Старшая сестра наставила на путь, Василий ещё не в силе, чтобы вырваться из-под её влияния, встретилась неожиданно.

    - Мелочь пузатая считает тебя не на своём месте. Жди пакостей. А крупный зверь о себе думает, иначе бы кормился сошкой да мотыгой. - И ушла. Василий немедленно возобновил подношения властям и подачу фиктивных достижений. Во что бы то не стало, удержать колхоз на передовых позициях, зазвучать в газетах и первых строках докладов, как было при Михаиле. Василий разработал простенькую схему. Пушнину принимал сам, в несколько приёмов. Деньги охотники получали сразу, а что дальше с мягкой рухлядью - никого не интересовало. В итоге кто-то из своих пополнялся большей частью добычи. "Перевыполнял" план показателей области. Представляли к высокой награде. На следующий год продвигали другого. Почести, статьи в областных и районной газетах, премии, всяческая поддержка. Обличающие подробности махинации с орденами, среди многого прочего, по слухам, записаны в "Красной книжке". По крайней мере, стрельцовская орденоносная рать (и другие семейства) пытались найти книжку и уничтожить вместе с новым владельцем. Якобы в неё попали судьбы всех, кто пытался "зажить" в таёжном углу. С 1932 года существовало в истории села 2843 человека. Среди них переселенцы с запада, с востока (эвенки из Амурской области), ссыльные (появлялись включительно до 1975 года), бродяги - искатели счастья, личности, скрывающиеся от правоохранителей, и прочих. Практически никто надолго не задерживался и при первой возможности исчезал.

    Несмотря на злоупотребления, колхозная система, в основе, функционировала. Показатели реальных дел колхоза выполнялись в полной мере: заготовка грубых кормов для скота и коней, рыболовство, обеспечение учреждений (школа, ФАП, магазин) дровами, заготовка строоительного леса. И, самое главное, обеспечение поступления денег в бюджет колхоза - охотпромысел и каюрство (работа оленеводов в экспедициях и завоз грузов на отдалённые золотые прииски). Позже, после упразднения колхозов, воцарилась эпоха совхозов (советских хозяйств на государственном бюджете), эпоха колоссальных приписок, по ГСМ особенно - 100%, бравурных отчётов, фальсификаций перевыполнений планов и досрочных свершений заданий партии и правительства.

    Исчезновение Михаила, замалчивание породило слухи. Убеждали яростно: посадили на пятнадцать лет. Другие: уехал на родину супруги, на Волгу, и возглавил звероферму. Прочие фантазии, возникающие время от времени, пока вовсе не забыли о щеголеватом председателе, в опрятном костюме, в белой рубашке, в начищенных ботинках и тщательно выглаженных брюках. А он жил и работал рядом. От границы района в ста километрах. Заместитель по снабжению (возможно, должность называлась иначе; в общем, заведовал всеми складами и движением снабжения) огромной многопрофильной экспедиции: гелогоразвендка, золотодлобывающие предприятия, другие организации, в том числе строго секретные, с большим автопарком, регулярным авиаобслуживанием вертолётами и самолётами.

    "Крах" Михаила, как председателя колхоза, крайне счастливое обстоятельство для Веры Иннокентьевны. Наконец-то, жёстко и решительно, выдалось, удачно совпало реально порвать с отвратительным миром "выживания" в ледяной действительности, сырой зябкости, и постоянной экстремальной напряжённости", когда "если не ты, то тебя". Счастливая бедой мужа в пьянящей свободе презрительно заявила: "Теперь не я с тобой, а ты со мной. А не время ли разъехаться?!" - вырвалось. И неожиданно:

    - Да. Решение мудрое. Обсуждать нечего. Оказался ничтожеством. А ты совершенно чужой. Разводимся!

 

                                                            21.

    Жёсткий разговор с женой, ожидал ведь сочувственную поддержку, на следующий день потускнел в прошлое. Неожиданная, неподготовленная сдача колхозного хозяйства - та ещё нервотрёпка! Затем переезд в Чару.

    Курва "сдал" правлению, по акту, 57 крупно-рогатого скота (около сорока дойных коров), 22 лошади. Очень скоро, при совхозе, осталось 12 КРС (три дойных коровы), а коней - ноль. Оленей в колхозе было при Курве два стада, по 120 голов крпуных и обученных животных. Личных неизвестно сколько - эвенки тщательно скрывали численность. К совхозному периоду общее стадо составляло (числилось!) чуть более пятидесяти оленей, мелких, вырождающихся, так как работу с животными вести перестали.

    Расставание с Верой Иннкоентьевной затянулось. Заботило Михаила, правда, другое: когда улетает; забрать ценные вещи (посылки).

    Решение Веры Иннокентьевны оставалось твёрдым. Но иллюзии гипотетической новой жизни затуманились. То так соображала, то приходила к иному. Развод всегда мучителен. Из глубины подсознания предательское: "Ведь меня всё устраивает!" Никогда не любила мужа. Даже презирала за животную бесчувственность к человеческой жизни: нет человека, нет проблемы! Её поразил разговор Курвы с эвенкийкой. Она едва сдержалась, чтобы не застрелить сожителя. Михаил спокойно: "Да и грохнула бы! И в ключ вморозила. Никто не найдёт. Тунгусы вмораживали для того, чтобы медведь не вытащил. В земле-то обязательно надыбает. Тогда родичи обязательно найдут останки и отомстят..." Через несколько лет эвенкийка так и поступила. Но не всё учла - преступление раскрыли...

    Всю гадость понимать-то Вера Иннокентьевна понимала, но сомнения терзали. Любая жизнь, даже паскудная, как трясина безжалостно затягивает. В "Красной книжке": "...вдруг осознала, я вовсе не такая, какой гордо считала, нет! С якобы "хорошими" (удерживающими себя в строгих рамках приличий, благородных, внимательных, вежливых) скучно до тошноты. Голова роаскалывалась от боязни не так сказать, показаться глупой и необразованной... А потом вдруг оказывалось, что всё это благородство - сплошная пошлятина, обман и лицемерие! А Стрельцовым ввергнута в бурную жизнь настоящих треволнений, подстерегающих постоянно опасностей, подлости, коварства противников, поражений и побед, яростного секса, с постоянной тягой к нему..."

    Решено: всё прочь отныне, прочь, прочь!

 

 

                                                              22.

    Правление колхоза единодушно: отстранить тов. Стрельцорва от председательства. Вера Иннокентьевна прочувствовала резкую перемену. Презрительность злой радости инстинкта добивания от "вчера" приветливых и радушных: "Приехала с авоськой, в трикушке, да в тапочках парусиновых, с лыжамит подмышкой. А уезжает с тяжеленными баулами - не поднять. Обогатились!" Другие сочувствовали, но не открыто. А третьим, большинству, всё равно.

    Легло грузом непонимания и обиды.

    В Чаре иные испытания: вживание в коллектив школы и миытарства с дочкой Василисой в убогой квартире "ледянке". Стены промёрзли насквозь. В углах сверкающая изморось. Окна толсто во льду. В доме сырая сумеречность. Дрова суковатые, прямо с деляны. Прихватывала в школе сухие поленья на растопку, тем и спасались. Иногда холод ослабевал во время снегопадов. Стёкла начинали оттаивать. Вера Иннокентьевна, по примеру местных жителей, укладывала на подоконник свернутую жгутом тряпицу. Конец опускала в подвешенную на гвозде бутылку, время от времени опорожнивая.

    Василиса переживала неудобства удивительно. Не жаловалась, в школу шла охотно, с интересом, записалась в секцию волейбола. Единственная проблема: категорически отказывалась идти мыться в общественную баню. Пришлось приобрести вторую цинковую ванну для дочери.

    В крещенские морозы приехала двоюродная сестра Альбина - дочь старшей сестры мамы Веры Иннокентьевны. Большие проблемы с матерью заставили Альбину ехать в неимоверную даль. Надеялась паодзаработать и съехать из родного дома. Вера Иннокентьевна договорилась с директором школы устроить сестру вожатой и пиреподавателем труда у девочек. Но Альбина так промёрзла в самолёте ЛИ-2! А потом в квартирке, кутаясь в два покрывала, не отходя от печки. Какая там работа! Один разговор: так жить нельзя! Не пошла даже просто познакомиться со школой. Вера Иннкентьевна возмутилась (договорилоись же!), но сдержалась (влияние Курвы: никогда не лезь в открытую!). В детстве и в юнорсти близкие подружки. Всё вместе. Оказалось, "всё" в прошлом. Нет ничего общего душевно. У каждой своя жизнь. Но обе ощущали необходимость держаться вместе. Альбина, собираясь, начала настаивать, девочка должна уехать с ней, прочь из ледяного ада. Поживёт у дедушки с бабушкой. Остальное летом, когда съедимся, порешаем. К тому времени и с мамашей решу...

    За день до отлёта Альбина пошла в магазин купить необходимое в дороге, крайне удивилась, встретив... Стрельцова, энергичного, деловитого, сияющего. Курва помогал грузить в вездеход коробки с продуктами.

    - Помнишь меня? Я к вам в колхоз приезжала. Месяц жила.

    - Ещё бы, - засмеялся. - У нас гости редко. Как Вера Иннокентьевна? Василиса?

    - Василиса улетает со мной. Вера приедет летом, если не получится в марте. Ты хоть бы с длровами ей помог. Не горят, а тлеют. Очень, очень здесь плохо. И что, даже не зайдёшь?

    - Вот деньги на Василису. Вот ещё пятьдесят рублей на расходы здесь. Поди, в последний раз видимся. Да, так и есть. Прощай... - попытался вспомнить имя. Махнул прощально, залез в кабину ГАЗ-47, оставив своячницу в недоумении.

    Вездеход с рёвом помчался, окутываяс в клубы выхлопных газов и тумана.

 

                                                                23.

    В январе заработал на полную нагрузку зимник Могоча-Чара. Водители подцепляли две-три сухостоины, загодя сваленные Стрельцовым. У дома Веры Иннокентьевны сразу же распиливали "Дружбой". Затаскивали "посылки" от бывшего мужа: провизия (консервы, мука, сахар, сухари), спецодежда, валенки, резиновые сапоги, какие-то железяки...

    Водители намеренно, волнуемые колдовской привлекательностью Веры Иннокентьевны, проговаривались. Михаил с одной из кладовщиц. А когда из Читы приезжает на смену рыжая повариха, то с ней. Однажды такие прозрачные намёки переспать с русской красавицей возымели удачу. Вера Иннокентьевна оставила молодого водителя. Шофёр пыжился мужиком высшего пошиба. Но ни в какое сравнение со Стрельцовым! В естественном отвращении от неудовлетворённости, отказала в следующий приезд. Он закуражился. Тогда она его унизила:

    - Ты не ..., а только мнёшь!

    Он замахнулся ударить. Она мгновенно перехватила, используя инерцию направления, одновременно больно подсекла в лодышку правой ноги, сваливая здоровенного мужика, завопившего от резкой боли. Вот когда до него дошло предостережение: со Стрельцовыми лучше не связываться - смертельно опасно. Особенно, с Верой Иннокентьевной. Встал на четвереньки.

    - Замри! - металлически щёлкнул курок дробовика. - Прострелю ноги. Выползай! Прочь! - Одностволку привёз Курва для самозащиты. Между делом, выхлопотала в РОВД на себя разрешение на хранение оружия.

    - Там. Михаил кое-что отправил.

    - Оставь на крыльце... Ползи, ползи...

 

                                                                    24.

    Чем ближе день отъезда, тем сильнее заочное озлобление Веры Иннокентьевны к бывшему мужу. До оскорблений. Язвила надуманное о нём перед нужными людьми. Доносили. Сказанное "на северах", рано или поздно, обязательно дойдёт до адресата. Стрельцов непонятно к чему восклицал, как будто его не касалось:

    - А! Всё прахом! Не хватало на такое безрассудство время жизни тратить! Лучше анекдот расскажи! - Однако, понятно, просто взять и отринуть огромный кусок собственной жизни - не получалось. Но "возвращался" к Вере Иннокеннтьевне своеобразно, в основном, воспоминанием о первой встрече, рассказывая "постельным" женщинам, постигая смысл освобождения, наконец-то, от нездорового притяжения:

    - В то время был начальником. Так, шестёркой! Однажды вышел по прямой тропе. Сто кэмэ. За три дня. Надо было в райцентре получить лодку, со стационарным мотором. А тут и она явилась. Я чуть язык не проглотил - такая русая красота у нас редкость. Отправили её со мной. Ночевали в живописных местах. Триста двадцать километров сплава. Я, конечно, не торопился. Получилось  свадебное путешествие. Случился "на руку", я тогда так думал, медведь на той стороне реки. Свирепый. Наш дух как хватил, то такой рык заяростил. Волосы дыбом! Тальник раскасчивал. Они так пугают. Значит, сам боится, что добычу могут отобрать. Ну, Вера Иннокентьевна понятий таёжных не имела. перепугалась. Прижалась ко мне... Ну, и драл её всю ночь. А до села добрались - сразу к себе повёл. Со мной тогда ороченка жила. Красивая, но скучная - слово не вытянешь. Дела, по хозяйству, правда, отлично вела. Рыбачить - каждый день ходила. Ягоды собирать, когда пора. Грибы тунгусы раньше не ели. Но от нас приучились, распробовали. Ума, каонечно, у неё велико - хватало соображения. В окошко увидела, бабу веду! Быстренько собралась, вещичек - узелок. Вера Иннокентьевна тоже не дура. На крыльце пересеклись и "ударили" глаза в глаза. Мне так показалось. А тут и началось. Недели через две про её красоту и думать забыл. Лицо да лицо. С него не напьёшься, не наешься. По привычке достал из ледника мясо, рыбу, чумугу (костный мозг). Поставил в чашке на кухне. Прихожу с работы. Запах дурной. Мясо прокисло. А Вера Иннокентьевна сварить не удосужилась! Посиживает в комнате, пряники в сухомятку грызёт, в книжку уставилась. Пришлось самому ужин варганить. Промыл всё как следует. Печку затопил. Пока готовил, чуть с голода не загнулся. Тогда первый раз пожалел, что с Таиской расстался. И сейчас жалею. Иногда такая тоска по ней нападает... Сейчас ищу её. Где-то по Якутии кочует... Пора ей домой. Теперь я свободен, как ветер!

 

                                                                 25.

    Учительский мир специфический. Не одни жилищные условия "задёргали". Коллеги очень скоро узнали причины переезда в Чару. Вынесли догадку: проворовались! Алчность сгубила супруга известной учительницы начальных классов, спортсменки-лыжницы, неоднократной чемпионки областных спартакиад и других соревнований. Однако, по поводу "гибели", они зря злорадствовали. Сам Стрельцов скоро прозрел. Лишение власти над Местом, как освобождение. Освобождение от вечного напряжения рабства, ежечасного подчинения Системе "Партия и правительство". Конечно, он ценил опыт председательства. Но как власть, к чему он стремился, и миллионы человеков так, оное иллюзорно, суррогатно, пожирающе. Он обрёл иное, истинно своё: осязаемую "власть кладовщика", управителя государственными ценностями.

    Правильно или нет для "теневика" побравировать состоятельностью. Но, скорее всего, случилось при очередном "всё пошло прахом!" и потому имело значение. Никто в то время на "северах" не мог позволить иметь личную "Волгу". Курва несколько раз проехался по Чаре. Да и упаковал автомобиль в брезент, установил на колодки. 

    В роковой год краха устоявшейся местничковой элиты, с изнуряющими приключениями на суровой трассе зимника, добрался до родного села "шикануть" доказательством: вот вы меня вышвырнули, а я процветаю; зря злорадствовали. Разочарование! Завидывали, конечно, но вяло. Если бы на технике высокой проходимости или с мощным оружием! Тогда другое дело. Насладившись никчемным триумфом, проснулся среди ночи, внезапно пронзился угрозой. Он прекрасно осозновал, что выпадание из властной жизни обязательно произойдёт, но чтобы так скоро. Все северяне его круга беспокоились началом строительства БАМа. А утром принесли телеграмму: отзывали из отпуска. Добравшись до центральной базы, постиг смысл ликвидации призводственного предприятия. Десятки людей, ещё вчера жившие с увчеренностью, вдруг, цинично и непреклонно, "сокращались". Снабженческую контору закрыли, а Михаила Стрельцова уволили. Приехали два ревизора и снабженец организации - принять материальные ценности. По бумагам, в этом Курва тот ещё дока, всё шито-крыто. Правда, ревизоры подозревали большие махинации со списаниями, выдачами, передачами на склады геологоразведочных партий. Доказать "слёту" ничего не могли, особенно, с приписками по бензину и солярке. А углубиться не позволило начальство. Только развороши - все окажутся "в деле". Однако, с мнением специалистов о Стрельцове, как о хитроумном пройдохе, согласились. В работе, теперь уже бывшему товарищу, утратившему в одлночасье положение, отказали, сурово намекнув, чудом отделался, а мог бы и под расстрельную статью попасть.

 

                                                            26.

    Передача складов и ГСМ заняла 17 дней. Десять дней ушло на оформление, проверку приёмо-сдаточных документов. После Михаил запил с "друзьями". Все сочувствовали в расстерянности - самим осталось недолго. Прощаясь, Стрельцов удивил весёлым настроением. Он один знал реальную угрозу и через какую "пропасть" ему удалось перескочить. И в ответ на слова об утрате, зесмеялся: "Какая же это утрата?! Это - Бдагодать Божья! Благодать..."

    Наконец-то выехал в Чару, надеясь, что ничего принципиально, как всегда было, не изменилось и ему место всегда найдётся. Бывшая жена, развод Вера Иннокентьевна оформила сразу после новогордних каникул, встретила сурово.

    - Подыскивай жильё. И куда-то определи вещи. Все углы забиты. Квартиру надо освободить. В мартовские каникулы увольняюсь.

    - Хорошо, хорошо. Переночевать-то позволишь?

    - Нет, - голос зазвенел; повеяло чужим, загадочным. - У меня мужчина. Лучше вам не встречаться.

    - Ладно, ладно. Через Могочу поедешь?

    - Улечу в Читу. Оттуда поездом.

    - Так... Поедешь с новым мужем?

    - Это уж как-нибудь без тебя. Разберёмся.

    - Да я из-за Василисы... Ты-то мне теперь постольку-поскольку. Я даже не подозревал, что это может быть освобождением! 

    Ушёл в "Заезжку". Из-за наезда "бамовцев", командировочных с автобаз области (грузопоток, особенно, строойматериалов и ГСМ увеличился в десятки раз) с жильём крайне туго. А где-то складировать скопленное - опасно. Неожиданно пришло решение: надо всё здесь подчистить. К Транссибу (в Могочу) колонны, в основном, порожняком. Стрельцов удостовеяя себя докаументами завхоза экспедиции, быстро договорился с начальниклом колонны о доставке груза до таёжного участка - около двадцати восьми километров от зимника по вездеходной дороге. Так завёз остатки присвоенного в укромное место в необитаемой тайге предгольцевой зоны. Там охотпромысел не ведут из-за недоступности и слабой плотности обитания соболя. Стрельцов родовой участок давно освоил (здесь кочевал и жил его дед-эвенк). Вкопал два металлических вагончика. Построил руками рабочих несколько добротных избушек. В отдалённом глухом ущелье, под бревенчатым навесом, замаскированным плитняком, в десяти метрах пройдёшь и не заметишь, спрятан АТЛ - вездеход-тягач. Его списали в начале семидесятых - заклинило двигатель. Ценное поснимали, что могли вынести. Остальное оставили. Михаил, пользуясь служебными возможностями, вездеход восстановил, оборудовал для удобной охоты на сокжоев -диких оленей. Каждую осень, в конце октября, к стрельцовской обители съезжались снабженцы (сооружена добротная бревенчатая вертолётная площадка) и непонятные суровые личности на заготовку оленьего мяса для себя и для начальства; с начала девяностых частыми гостями стали китайские предприниматели; их интересовали полудрагоценные камни: чароит, нефрит, особенно, белый; биологическое сырье: медвежьи лапы, желчь, мускон и прочее.

 

 

                                                                 27.

    Ни капли воды не должно просочиться. Проверил схроны. Спрятал привезённое, замаскировал. Подремонтировал крыши зимовий. Страдают от сильных горных ветров зимой. Работы на участке всегда полно. "Раскидать" бы приваду по "дворикам" ловушек, как делал всегда весной, да времени не осталось. Надо спешить в Чару проводить Веру Иннокентьевну и обговорить обеспечение Василисы. Квартира в Чите ей "сделана".

    По зимнику шёл около двух часов. Удачно догнала колонна из десяти мощных "магирусов" - немецких грузовиков.

    За час до отлёта, в аэропорту, коротко переговорил с бывшей женой. Договорились: не подавать на алименты. Устроился в гостиницу и вернулся в аэропорт к вылету. Проводил до самолёта,  не скрывая приподнятого настроения. И Вера Иннкоентьевна в радости. Наконец-то! Хиус приятный вдоль долины. Мартовский воздух! Можно затвердить: позади! Вырвалась! После долгих приготовлений, переживаний, раздумий - решилось!

    - Спасибо, Миша, за всё. Не обижайся, если что не так.

    - Да с самого начала всё не так. Не мне обижаться. Всё, что со мной - от меня, моё! Так что лети со спокойной душой. Я рад. Главное, адрес сообщи для переводов. И сюда, в Чару, и в село... Где буду - не знаю.

    ... ЛИ-2 взлетел и скоро скрылся в синиве над Удоканом. По эмоциональной инерции, веря в удачу, в продолжение радости, сразу отправился в райком КПСС, уверенно и самонадеянно. До недавнего времени входил в круг избранных первым секретарём товарищем Тестовым. Резко поменялось. С нежелательными Тестов расправлялся жёстко, как и с ним самим в будущем. Стрельцов не предполагал худший вариант. Сокрушение неожиданностью. Заведующая организационным отделом "вылетела" из кабинета Тестова бледная и заикающаяся. В коридоре скороговоркой огорошила:

    - Он сказал... Чтобы убирался из Чары на все четыре стороны! И побыстрее.

    Попытался найти работу в бамовских конторах. Отъезд на родину означал одно: начинается обратный отсчёт жизни!

    Бамовцы резко другие люди. Дерзские, быстрые на решения, с невероятной для хозяйственника расточительностью. Сначала обнадёживали. А потом, в следующий раз, даже на порог не пускали. "Заслон" выставлен крепкий. Как выяснилось, ему не одному. Старая послевоенная гвардия уходила навсегда...

    Ошарашенный молодостью новой формации, восхищался энергичностью и необычностью. Девушки напоминали Веру Иннокентьевну первой встречи. Привлекательнее. Изо всех сил, заблуждаясь в неотразимости, старался приударить по комсомолкам. Да переусердствовал в мечтальном убеждении: малость поломается, не без этого... Ребята-бамовцы выловили как раз в тот момент попытки затащить в кусты едва знакомую общительную девушку. Прежде такая общительность - прозрачный сигнал на секс. Во второй раз в жизни его били так основательно покалечить и навредить. Удовлетворившись дали на исчезновение неделю...

    Круг завершился: Курва сошёл в Изначало.

 

                                                                  28.

    "Не знаю как, но за территорию буду бороться до последнего вздоха". Ещё долго сидел на краю скалы. Идти к старику Матину не хотелось. Давно уже пора съехать, пора, как говорится, и честь знать. Размышления тяжкие, безысходные: как жить дальше и, главное, где. Ожгло унижением. Стыдно, стыдно, пришлось идти к брату Василию, идти с надеждой, что, может, на время в "Старый дом" пустят. И уничтожающая грубость, хамство.

    Он порывисто поднялся, напоследок осмотрел горное пространство, как бы прощаясь со своей духовной Обителью до завтра, прошептал:

    - Прощай, Вера Иннокентьевна. Прощай, Василиса. Никогда не встретимся... Всегда всё в жизни превращалось в прах. Но вдруг что-то происходило и начиналось возрождение. Надеюсь, так и будет!

    Вышел в улицу. К дому Матина поднялся тропинкой по бугру и огородм прошёл к избе. Встречаться с односельцами до невозможности уничтоженным стыдно. Уже распространились слухи, старик передал, председатель дал братцу отворот-поворот! А Ежевская якобы на совещании намекнула, что не потерпит в районе разгильдяев. Так или нет, но уныние не только грех, но и согласие со своей гибелью. А Курва не согласен, поскольку стыдился. И не зря. Вечером, старик Матин, ходивший на ферму по молоко, сообщил: из райцентра пришла моторная лодка. Привезли с десяток кинобанок с фильмами, почту, оборудорвание для спутникового телевидения. И, как гром гром среди ясного неба, занесли уже в сумерках вместе с газетами Матину - письмо Стрельцову. Он даже не понял "от кого"?! Извенившийся в лице Михаил. Долгое молчание и мрачность обеспокоили Матина.

    - Э-эй! Ты здоров?!

    - Потерпи ещё, Николай. Всяко-разно скоро съеду.

    - Да живи хоть сто лет! Мне веселее. И опять-таки тратиться не даёшь. А у меня пенсия - твоей северной не чета.

    Они обменялись впечатлениями от нежданного послания. Михаил заключил:

    - Мне надо подумать, хорошо подумать. Вера Иннокентьевна хочет "переступить через себя ради дочери" и приехать. Я бы даже отвечать не стал, Николай. Возможно, так и поступлю. В ум не возьму, что происходит! Буду думать. Обрубили же. Благоразумно, справедливо, необходимо. Ведь и полгода ещё не прошло. Да, до прощания, уже больше года не жили. Но судьба по-своему корячится. Как ты говоришь: её в ворота, а она в окно! Ладно. Ужинаем и отбой! Завтра хлопотливый день.

    - Ну, да. Утро вечера толковее... Но как решил действовать - делай!

    Утром, за час до открытия, Курва, многие сему дивились, нервно прохаживался около почты, отмахиваясь веткой от комаров. Заказал переговоры с районным отделом образования. Ещё час не решался. Наконец, отправил телеграмму: "Приезжайте!"

    На следующий день Вере Иннокентьевне выделили жильё. Перебравшись немедленно от Матина, отыскал охотоведа. Он, как и все конторские, на взводе. В зоне БАМ происходила грандиозная реконструкция, которая в последствии потерпела фиаско. Никто не мог предположить дальнейшую жизнь. Охотовед обрадовался. Не надо искать, урезать участки у других, делить болезненно ключи и речки, скандалить! Стрельцов попросил практически недоступный горный участок на северо-западе угодий колхоза. Далекий. Малопродуктивный. Никому не нужный. Опасный... Оба радостные пришли быстро к соглашению, заключили договор...

 

                                                              29.

    Несколько дней пребываания в селе нормальны. А потом как будто под прицелом карабина. Ненавидящий взгляд. Во сне повторяющиеся кошмары. Неделя, полторы ещё терпимо. Нваполнены пьяными встречами, яростным единением с женой. А потом резко: бежать! Начинались сборы.

    Отсюда, из родного села, добираться до Места ловчее, чем из Чары. Путь пор Реке. По горному притоку, далее по притоку притока. Наконец, если позволит уровень воды, поднятьсяч насколько возможно по ключу "Щепка". Пешком до первого вагончика. Там "перетряхнуть" обязатльно одежду, постель, снаряжение, протопить печурку. Вещи развесить просушиться. Когда зимовье оживёт, по берегу ключа до ущелья. Тропинка трудная, но единственная. Выше не пройти, а до вездеходной дороги далеко, километров десять. Около вездехода небольшая избушка "на слоучай непогоды". Можно укрываться два дня - есть запас консервированной провизии. С тягачом, запуском дизеля, проблем нет. В кузове походная электростанция - генератор - подзарядить аккумулятор. Если всё нормально, немедля отправляться на вездеходе напрямую через продлолговатый холм - водораздел ключа с речкой. Забрать манатки и бензин. А лодку выволочь на бугор, иначе измочалит в щепки. В горах редко без дождя в сей период. Так уже через час ключ стремительно наполнится сокрушительной силой. Камни тащит! Коряги, стволы толстенных осин. Когда-то эвенки поднимались на плато. Там осиновые рощи. Таёжники выбирали подходящие дерева для творения долблёнок-дяв. Разрубали на пятиметровые кряжи и пускали по ключу в среднюю воду, в момент упадка. А внизу, в удобном месте, сородичи вылавливали брёвна.

    Месяц назад, при таком дождевом паводке, Курва пережил жуткий паническимй страх. Невероятно, однако прямо напротив вагончика появились люди: коренастый, грузный мужчина, в болотниках и в шляпе-накомарнике. Рядом с ним девочка. Лица их смахивали на европейские. Но широкие монголоидные носы и глаза-миндалины выдавали чилчагиров - тунгусоязычных ойратов. Эвенки для Курвы не опасны. Они избегают конфликты до последнего. Чилчагиры наоборот, если к ним со злом. А он, не желая того, всё-таки для них преступник! Правда, об этом никто, абсолютно никто не знает и никогда не узнает!

    Мужчина спустился к воде, ополоснул лицо, попил из пригоршни. Так и не взглянув на Курву, ушёл. Девочка в точности повторила ритуал, уставилась на Стрельцова мрачным взглядом. Он, справившись с сердцебиением и удушьем, приветственно помахал. Она ответила. Взобравшитсь на яр, показала пальцем на один глаз, потом на второй. И резкий рубящий жест в сторону. Курва, сообразив по-своему, показал руками, что понял: он их не видел! Она ушла. Всё никак не мог придти в себя. И вдруг всплыло: так это люди из кошмаров!

    На следующий день ключ обмелел. Стрельцов перебрёл по перекату. Скоро наткнулся на стоянку ороченов. По следам привязок - оленей обученных под вьюк и седло более двадцати. Проследил с километр. Орочены укочевали на запад, скорее всего, к Витиму, а потом, поскольку это чилчагиры, к Байкалу. Проходящие! - вздохнул с облегчением. - Не привиделись!

    Управившись с делами первого стана, преодолел водораздел. Вездеход оставил под добротным низким навесом на берегу речки. Ночевал в кузове на раскладушке, в верблюжьем спальнике. Спал крепко, без снов. Рано утром вышел успеть подняться до второго вагончика. "Гости" (браконьеры) высокочинные, прилетавшие на вертолёте, иногда на двух, в начале ноября, понятия не имели о жизни "Места", где "гараж", ГСМ, зимовья, схороны - тайна велика!                                                                                                                Ранний свет к земле проникает сквозь облачность. На восходе раздует горным ветерком. Свет скользит по серым скальным стенам серебристо, преломляясь в клубистом тумане. Густая матовая морось наплывает от черноводной речки, зажатой скальными берегами, обволакивая разнолесья и здоровенные лиственницы. А на террасах, в вышине, на одних - огромные сосны, на других - высоченные, ровные как свечи, белые-белые берёзы. На восходе похолодает и ветерок потянет туман среди дереваьев струями, обильно увлажняя травы и почву. Тропа ведёт прямо коридором, теряется для глаз далеко вверху. Пройти восемь с половиной километров всё выше и выше. Там начнётся безлесая, кое-где лишь одинокие ели, горная тундра, каменистая и дикая. Здесь уже мир духов Предков и "дом Курвы".

    За долиной синеют горные леса, по правой стороне; по левой - гольцы, богатые ягелем - место охоты на диких оленей.

 

                                                                        30. 

    Тридцать пять лет промелькнули ослепляющей вспышкой. Курва приходил в себя (или выпадал из реального мира) в огромной зале. Погружена в серую вонючую бесконечность кромешной тьмы Космоса. Сферический потолок высоко едва светится синим. Из тьмы накблюдало многоглазое чудовище, наполненное библейским смыслом. Курва, с трудом обратив лицо от низа, узрел высоченные окна, заколоченные горбылём. Они ссохлись. А в щели смотрят глаза человеков. Они всё знают, всё понимают, кивая на Библию, что нет ничего нового. Не успел, не успел ухватиться за мысли и... вспышка! И ничего! Ни стен, ни потолка, ни пола. Ни верха, ни низа. Тунгусы, уходя в мир духов, ведают, что нет вне Земли ограничений пространства. Курва барахтался в небесах внутри влажных облаков, млея от ужаса дышащей бездны. Доползти, добраться, допарить и вцепиться в Твердь - остановить головокружительное падение. Он принял такое положение - вращение остановилось. Сидел на кровати, устаивашись на старуху, корчащуюся на полу. Вера Иннокентьевна умирала. Очередной приступ. Но лекарства она не обнаружила - исчезли. Полтеряла сознание, наконец, упала и не могла подняться. Хрупкие стенки вен начали лопаться. На пожухлой коже просочилась чёрная сукровица. Синие прожилки "дрыгались" пульсом. Здоровое сердце продолжало усердно толкать загустевшую кровь.

    - Время, Вера Иннокентьевна, время! Иногда необходимо в него вмешаться. Потерпи. Боль пройдёт. Как сгинешь, так станет легко, блаженно, ты будешь бесконечно счастлива. А мне ещё мучительно... переживать... Я, Вера Иннокентьевна, ту бабёнку из тайги вывез. Ей деваться некуда. Мать гонит со двора. Сюда? Так ты палкой её прогнала. Нюра ещё прыткая, истекает. Не то что ты - пустышкой стала. А ей здесь будет хорошо, спокойно... Заживём!

    - Позови, Курва, фельдшера, позови...

    - Она опять тебя вытащит. Не годится.

    - Будь ты проклят... Курва! Атенолол, атенолол... Хоть половинку таблетки... Пожалуйста.

    - Давно, давно, Вера Иннокентьевна, давно проклят. Что так цепляешься? Восемьдесят лет пожила. Куда с добром!

 

 

                                                             31.

    Металлические шаги. Медленные. Она сказала: у меня ноги как железные - не подчиняются, отяжелели, но надо идти! Тишина на время вращения Космоса и самого Курвы. Иногда удавалось неимоверными усилиями "поймать" нужное положение головы - кружение останавливалось и куски прошлого собирались в настоящее. Слышны опять суровые шаги. Вглядевшись в бесконечность, узнал уходящую Веру Иннокентьевну. Те звуки не страшны. А вот сейчас чьё-то дыхание. Сердце сжимается от ужаса. Тишина. Чудовище или замерло, в любопытстве зверином разглядывая горящими красными глазами распростёртого человека на краю Бездны, или продолжало вечное движение уже неслышимое из-за недостижимости. Отвлекло новым фрагментом прошлого:  проезжал на белом олене тунгус - дедушка Курвы - "Сарад". Давным-давно он жил именно в горной местности, где  жизненная территория Курвы. Там дед сошёлся с беглой катаржанкой-цыганкой; её оставили на стане Сарада орочены. Цыганка, выздоровев от простуды, родила Сараду два сына. Однажды она исчезла. Погоня нашла её на дне ущелья - разбилась. Старик презрительно глянул на внука и отвернулся. Безмолвие разбилось на тысячи осколков. Из ушей кровь. Глубокий уничтожающий смысл: ты прожил "мёртвую" жизнь:

    - Дюлкурэдэ-ми! Дюлкурэдэ-ми! - В "Мёртвой жизни" - это "Вперёд! Вперёд" - всего лишь направление. Но в  "Живой" движение "вперёд" означало только "вовзращение домой, на родину":

    "ДЮ" - дом;

    +"Л" - суффикс множ. числа; здесь: превосходная степень;

    +"КУР" - родная обитель;

    +"ЭДЭ" - ласкательное, любимое - "ЖЕНА" - центр и основа Обители;

    + "-МИ" - движение; здесь: "дюл" - домой.

    А вот и человек. Курва верил. Он был всю жизнь за его спиной и ангельски помогал "пройти по самому по краю". Сейчас увиделся живым. Покуривая трубку, в проём распахнутой двери маленькой избушки выглядывал, улыбаясь. Такой же кудрявый и худощавый, как и Курва. Курва торопливо жаловался дяде (отцу) и себе: "Ползу целую вечность. На север. Мне надо доползти хотя бы до первого вагончика, хотя бы... Но стена, глухая стена..." Дядя пеерстал удыбаться, начал мертветь: "Теперь уж ты сам! Мне нет доступа пред твоими судьями".

    Курва оказался снова в отвратительном запахе.

    Запах?!

    - Ваше дерьмо! Вы с головы до ног в собственной моче и в дерьме. Не обольщайтесь, вы здоровы. Просто вы не можете проснуться. Водка на димедрол - вырубает тело.

    - Мне грезится? Позовите дочь. Василиса ведь приехала на похороны матери? Слава Богу, Вера Иннокентьевна отмучилась. Она так сильно страдала...

    - Поэтому вы ей помогли?

    - Окстись, окстись, дьявол! Василиса? Василиса!

    - Хоть зазовитесь. Валяется в полной отключке. На кухне. Страдает баба, не ведая почему. В ночь, после поминок, видел вас в одной опстели. Воспользовались пьяным безумием?

    - Нет, нет. Она просто замёрзла. И, как в детстве, прибежала к нам в постель... За что? За что?! Подняться. Помогите. Мне стыдно. У меня с ней ничего не было. Я так болен! Всё болит, болит. Корёжит, тянет. Душу рвёт. На разрыв.

    - Ложь. Никакой "души" на разрыв! Для вас никогда не существовало "Пути вперёд". Куда бы вы не направлялись, путь был только "назад", по-нашему, "к себе и для себя". Признайтесь. И всё быстро закончится. Ну, может, дней пять-шесть помучаетесь. А если сбежите от дочери, то и несколько лет протянете. Но во Тьме.

    - Мне не в чем признаваться. Я честно прожил. И ещё поживу. Я фронтовик, воевал. Трудился. Помогал людям. Поднял колхоз. При мне жили без дотаций. Да. Дочь не воспитывал. Как чужая. Моя вина, что такая... Винюсь. Вот единственное моё преступление... Вера Иннокентьевна? Так я из милосердия. Фельдшера не стал звать. Вертелась на полу от боли. У неё вены на руках. Кровоточили. Кровь чёрная. Густая. Лучше уж ей умереть, чем мучиться. От неё для меня никакого толка. Таблеток наглатается. Сядет у лампы, уткнётся в книжку. И читает, читает. Ни сварить, ни убраться. Всё в пыли. К чему ей жить? Долго не затихала. Несколько часов мучалась. Прокляла меня. Просила: "Дай из тумбочки. Спаси. Дай таблетку. Таблетку!" А я из милосердия. Поди, на рассвете умерла. Не стал ждать. Перешагнул её и лёг спать. Проснулся. А она застыла. Царство ей Небесное. Все там будем. Я теперь свободен. А мне жить. Гнал Веру Иннокентьевну. Езжай к Василисе. Или попроси в районе комнатку. Мёртвые мёртвым. Приведу сильную женщину. Она жила со мной в тайге. В горах! Конечно, я не тот... Да ты кто?! Что тебе от меня надо?

    - Мне знать: вы или нет? Признанием.

    - Противно. Не могу встать. Неделю назад ходил. Дайте хоть... Одеть что. Голым мне стыдно. Холодно. Спаси, Господи! Замёрзну вусмерть.

    - Признайтесь. И всё закончится. На следующий день встанете и пойдёте. Дня два вас помотает из стороны в сторону. А потом восстановитесь. Для восьмидесятилетнего - вы крепкий старик.

    - Я не старик. И мне восемьдесят два! Не в чем, парень. Да ты кто? Не из местных. Я тут каждого с пелёнок знаю. Считай, половина людей здешних прежде учились у Веры Иннокентьевны. Не видел на похоронах тебя. Так народу было! Или ты мне видишься? Тогда. В чём мне признаться. Признаюсь... - Разозлился. - Да кто ты?! Убирайся из моего дома! Я на тебя управу найду.

    - Вам надо признаться в преступлении против моего рода. В преступлении, за которое только вы отвечаете. Другое меня неинтересует. А натворили вы велико! Нэлумухийэ экэл ора, хушэл-дулэе эмэд-эн! Правда, из потомков только дочь. Ей и расплачиваться. Уже платит по полной... Что ж, видно, не созрели. Поставим укольчик димедрольчика. Поспите, повспоминайте... Ну, вот и получили порцию. Не выпустит вас в "побег". Может, дочь очнётся и поднимет вас на кровать. Может, даже пожалеет - покормит чем. Надеюсь, завтра завершим признанием.

    - Скажи. Признать что. Я признаю... Где?! Не уходи! Не оставляй меня с ней! Не оставляй! Она - страх Божий!

 

                                                                32.

    Сквозь горячечный хаос мучительного алкогольного отравления очнулась в полутьме. В окно луна, скользящая в перистых тучках. Поплакать бы - себя жаль. Но надо... действовать? Звук электростанции - есть время достать опохмелку. Дизель смолкает в двенапдцать ночи. Наступает чёрная тишина. Тявкнет собака и опять шипящая вечность. Постанывая, перевернулась на живот. Отжимаясь руками, медленно на четвереньки. Встала на колени. Трусы спущены до лодыжек. Явно кто-то воспользовался её бесчувственностью. Качало из стороны в сторону. В комнате стонало живое. Где-то выключатель? Нащупала. Лампочка вспыхнула. Тускло источила дрожащий жёлтый свет. Складской порядок превращён в бардак. Завалы кучами. Василиса, как похоронили мать, каждый день находила в запасах отца что продать. И сейчас надо...

    Василиса содрогнулась от тошнотворного отвратительнло духа. Отец, скроючившись "эмбрионом", в вонючей луже и прокисшей "грязи".

    - Быстро сдал. Ещё месяц как таким бодрячком выпендривался. Невестой грозился. И вот...

    "Месяц!?"

    После похорон Веры Иннокентьевны отвели поминки и Стрельцов сразу энергично взялся за уборку. Одежду, обувь, какие-то тряпки, бумаги, поурочные планы, методички, конспекты, письма родных, давным-давно умерших, дневники "погоды", рецепты, советы огородникам, рисунки детей, коротенькие записки от дочери и мужа, кипа различных квитанций и расписок... Свалил нужное и ненужное в углу огорода и сжёг... Объявил Василисе:

    - Вот, медали какие-то, материны, за соревнования. Её дипломы, документы. Облигации. Забери. - До позднего вечера, пока не погас свет, он тщательно перебирал шмотки и товары в комнате, потом в кладовых. Искал, надеясь: Вера Иннокентьевна выполнила уговор и года два назад избавилась от "Красной книжки". Он даже не подозревал, что "Красная книжка" окажется в руках Василисы. Василиса нашла толстый "талмуд" в большом внутреннем кармане на спинке платья, когда подбирали во что одеть тело после омовения. Заинтересовала не сама книжка, а странность: почему мать так хитро её прятала? Утаила находку. Сколько-то времени прошло. Может, две недели или больше - деньги кончились. "Друзья", кои прилепились мигом, расчухав, что Василиса пьёт зверски. Они-то и выдвинули идею кое-что из отцовского "хлама" продавать. Однажды потерялись во времени. Оказалось слишком поздно для пьяной коммерции. Электростанцию давно заглушили. Время два ночи. Село погружено в сон. А водка кончилась. Стали шарить по углам. Подружка детства - Тамара прошарила сумку Василисы и вытащила "книжку". Полистав, приблизив к керосиновой лампе, вдруг радостно заявила:

    - Знаю! Знаю, кому книжецу можно толкнуть. За дорого! И прямо сейчас... Вася, ты не против. Зачем тебе она?

    Василиса согласилась:

    - Хорошо бы пару бутылок...

    - Да что ты! Пошли... - Они, подсвечивая путь двумя фонариками, побрели страдающим скопом по улице. Потом тропинкой по скале, пока, наконец, не вышли к дощатому строению - сараю. Казался нежилым. Трава вокруг не примята. Женщина осторожно постучала в стенку. Тишина.

    - Мы тут принесли ценные сведения. Хотим продать. Посмотрите. - Москитная сетка на окне отодвинулась. Женщина, предупредив, что тяжёлая, вложила книжку в руку. Засветился огонёк. Терпеливо ждали. Мужики выкурили по три сигареты. Наконец, тихо-тихо:

    - Сколько?

    - Двадцать пять пузырей хорошей водки. Хоро-ошей!"

    - Ждите здесь. - Обитатель сарая вышел в другом месте. Лучик фонарика, играя на деревьях с минуту, исчез. Ждать пришлось около часа. Вдруг, с другой стороны, фонарик. Моргнул.

    - Пошли, - скомандовала женщина. Они побрели по высоченной траве, уже влажной от росы, не обращая внимания, что одежда обильно промокла. Внезапно вышли в улицу. На дороге - большая картонная коробка.

    - Двадцать пять бутылок.

    - Да верим. А? - Осветила кругом - никого!

    Василиса возбуждённо:

    - Кто это? Тома, кто это был?

    - Никто. Забудь. Никого и не было. Гульнём?! - Теперь уже громко и возвышенно, хазяевами мира, переговариваясь, они возбуждённые поспешили туда, где двери тем, кто с водкой, открыты всегда и всегда есть чем закусить; к утру уже полсела молодого населения впало в пьяное состояние.

 

                                                              33.

    Василиса вцепилась в дрожащие руки отца, подволокла к кровати, с трудом, задыхаясь, перехватив за подмышки, водрузила на испачканный матрац, закрыла с головой покрывалом, влажным от мочи.

    - Провонял, папашка! - Сплюнуда на пол.

    Михаил обиженно пробумчал, как из-под земли:

    - Я тебя кормил!

    - Курва! - взорвалась визгом Василиса. - Как был ты Курвой. Так и остался. И меня такой сделали. Я тебе что, свинка? Накормил и слава Богу! Хрюкай сама по себе. Ребёнок должен в семье. А не у тётей-бабушек, коим начхать. Ни копейки тавоих на меня не тратили! А мамаша на мужиков... Нет, конечно, я ни в чём не нуждалась. И сих пор за счёт тебя живу. Но мне не это надо было. Отца и Мать! - Задохнулась горечью. Кое-как справившись с подступившими рыданиямим, замолчала надолго, нервно соображая. Ведь должна же оставить где-то опохмелку - припрятать водку. - Ладно, лежи пока. Малость очухаюсь. Лампы заправлены. У тебя где-то в хламе коробка тройного одеколона. А что, люди же пьют! Да ещё и нахвакливают... Да печь попробую зажечь. Вода вроде есть. Мужики натаскали из колодца, от больницы. Нагрею, тебя умою. Да приберусь. Дышать нечем. Не пойму, как ты разом сдал. Бодрый же был. Невеста-тунгуска каждый день заходит. Я ей стакан налью и выпроваживаю. Дескать, спишь! Не показывать же тебя обделанным. Не усыплять бы тебя. Так покоя нет! Часами орёшь, в глаза папльцами людям лезешь. Никому слова сказать не дашь! То начинаешь Таиску какую-то звать. То разговариваешь с ней. Часами не умолкаешь. Нет уж, лучше спи. Уеду - тогда ори тут заорись.

    Василиса вернулась в прихожую. Включив электричество, несмотря на состояние многодневного запоя, удивилась: на столе две бутылки водки, приличный отрезок сырокопчённой колбасы, пакет с рогаликами.

    - Н-да, папашка. Спать тбе немытым. Не знаешь, кто принёс закусь и водку?

    - Человек, Вася, человек. Приходит. Я никак не могу проснуться из дурмана. Не могу... У меня оружие приготовлено. Только доползти... Не усыпляй меня. Я с ним справлюсь.

    - Подожди. Мне надо выпить. Тогда начну соображакть. Как же он приходит? Не сходи с ума. - Набулькала полстакана. Выдохнув, натужно выпила, словно заталкивая. Побагровела. Отгрызла кусок колбасы. Мычаще: - Я же дверь на два крюка закрываю. А когда ухожу - на висячий замок.

    - Опять напьёшься. Вырубишься. И мужик тут же заявится... Налей стопочку.

    - Сейчас, сейчас... Провалится.

 

                                                                  34.

    На рассвете в густой полутьме серая полоса из прихожей. Сквозь веки набирающий силу свет. Справив нужду под себя, очнулся, уже падая - ринулся в пропасть Бездны и... грохнулся на пол застывшим сутунком. Боль меж лопатками - бесконечный мир какое-то время. Мозг просыпается через тугую тупость бессознания. Тело не подчинялось. Головой туда-сюда, по сантиметрам, стараясь облегчить онемение. И затаился вниманием, чувствуя нависающее над душой враждебное живое. Оное находилось где-то в бесконечности пространства и где-то рядом. Не сразу, осторожно, таясь достиг точки, с неё мог разглядеть краем глаза суровое лицо тунгуса, неподвижный взгляд... В кресле Веры Иннокентьевны, к ужасу Курвы, чилчагир. Курва закрыл глаза, притворившись уснувшим, двигаясь по миллиметрам, освобождая кровотоку сосуды.

    Ясность сознания приступом:

    - Ты существуешь?

    - Более чем. Дочь вот твоя, Василиса, частично. Валяется на кухне. Без чувств.

    - Пьёт. Очень сильно пьёт. И всё здешнее отребье около неё. Я её очень боюсь. Никак не объясню. До умопомрачнения. Засыпаю и не могу проснуться.

    - Оказывается, вы получаете двойную дозу снотворного. Лекарства, димедрол, я прибрал. Василиса обезоружена. И всё же опасность есть. Дочь автоназию доведёт до конца. Уже внушает, вы при смерти. Как пропьётся, выйдет из запоя, вам конец! Вот почему неизвестные выбрали именно это время вашей жизни. Обидное, оскорбитльное и унижающее прямо в душу. Отмахнуться не получается! Какие-то хлыщи, вечно пьяные, шарятся в ваших ценных вещах. Разглядывают вас голого, обляпанного, в луже. Тычат пальцами. Смеются. И дочь с ними смеётся. - Стрельцов застонал. - Признайтесь. И всё прекратится.

    - Она пьёт и пьёт... водку. Воды попить. Я всё время хочу пить. Пить. И упал. Так сильно орала; "Опять грохнулся. Лежи теперь, ума набирайся. Тебе всю жизнь не до меня. Попробуй вякни: я тебя кормил!" - И завыла. Зачем вы меня родили?! Мамашка проговорилась. Царство ей Небесное. Якобы я воспользовался её ужасом. Насильно втащил в уродскую жизнь... Не верь ей, парень. Болтушка! Я никакого насильно не тянул. Сама Вера Иннокентьевна ко мне пошла. Спросил, как причалили: на квартиру или ко мне? Сказала: с тобой!

 

                                                               35.

    - Признаться? Понимаю. Время истекает. После отпустишь? Исчезнешь навсегда? Ещё всяко-разно выкарабкаюсь. Смогу сразиться. Вышвырну её вон из дома. Моего дома! Тебе это надо? В тридцатых годах. Брат мой Васька и я. Мужика убили. На устье "Горячего ключа". Оказался геологом. Тогда БАМ зачинали. Война не дала. Убить приказал дядя. Говорят, он - настоящий мой отец. Ума-то не было. Вспороли ему живот. Кишки выпустили из интереса - сколь проживёт. Пошло худо. Дядя не сразу заметил. Там ещё и баба была. Пряталась. Найти её в темноте не смог. Сильной оказалась. Смогла голая через мошкару и комарьё. Тучи их... Сначала тунгусы мужиков многих вырезали. Дяде пузо вспороли. Кто остался - НКВД арестовали. Третьи, как мы, убежали. Вниз по реке.

    - Из-за чего, думай, тунгусская резня?

   - Из-за того мужика. Мы думали - он беглый. А за них, врагов народа, хорошо платили. За правое ухо - 25 рублей.

    - Серьёзно думаете, что из-за этого тунгусы собрались из разных концов тайги, чтобы за какого-то убиенного незнакомца?

    - Нет, не думаю.

    - За всё, что вы натворили после того преступления, расплачивается ваша дочь и ваш род. На ней ваша ветвь заканчивается. Ну, да вам всё равно. Мне известно, за какое должны расплачиватьсмя сами. По закону необходимо признание, чтобы никаких сомнений.

 

 

                                                                36.

    - Доверился судьбе - куда "кривая вывезет". Если бы не дурость с женитьбой. Другая бы жизнь. Таисия, хошь и тунгуска, великолепная женщина. Взамен завёл жену на зависть мужиков района. А Таиску без раздумий прочь. Собрала узелок манатчонок. Ни слова - ушла. Так ты ей родич?

    - Да, она чилчагирка. Правда, баунтовская. Но в прежние времена мы одно племя.

    - Ладно. Двадцать лет по тайге. Завхозом. А хозяйство огромное. Склады забиты доверху. Участков много. Штольни, шахты, россыпи. Рабочие посёлки. Поток людей: дай одно, отпиши другое, найди третье. Устоялась стихия, поэтому потерял бдительность. На шахте работал мастер. Пацан! Не знал его. Видел наверное. Ведь все ИТР через мои склады прошли. Дошло: мастер привёз из Якутии эвенушку. В жёны. Посерьёзному. Сказали, красавица! Глянул я. Обомлел. Чуть сознание не потерял. Моя Таиска! Да такая - слов нет. В силу вошла. Вечером скараулил. Схватил её в охапку. Она же раньше безотказная. И любила меня до безумия. Говорю: "Хватит дурью маяться. Покуролесили. Пора домой. Всех к чёрту! Завтра махнём в горы. Там будешь жить..." И потащил к себе. Она вырвалась и орать! Меня горняки так отчебучили! Месяц болел. Начальству сказал, что лавиной помяло. В ту зиму сходов было много... Всё из-за баб. А под Новый год, 31 декабря у них свадьба. Втнемяшил: не бывать! И её, и себя! Достал из заначки водку. Со мной, ещё с колхозной жизни, Эдик. Подручный. Напоил его. До бесчувствия. Его унты надел. Тозовку - мелкокалиберную винтовку. С ней Эдик белковал в свободное время по округе. Свадьба в разгаре. В конторе жарко. Форточки настежь. Залез на завалинок. Ни секунды. Прицелился. Пулю в лоб Таиске. Вот тебе свадьба! Предательница... Прибежал. Унты на место.Тозовку протёр. Сунул в руки Эдику. И так, и этак, чтобы захватал затвор, спусковой крючок, ствол. Спрятал оружие Эдику под матрац, где и была, у стенки. ГНа другой день заявились два мента. После обеда. На вертолёте прилетели. Дал им показания. Рано лёг. Эдик выходил. Несколько раз. Когда, что - всё проспал. Судья что-то почуяла. Никак у неё не складывалось из-за полного отсутствия мотива у Эдуарда. Не стала вдаваться. Улики обличали полностьью... Я же Таиску любил! И сейчас. Больше всего на свете. Эдика подставил. Так планировал на время, для прикрытия. Дела устроить. Многое продать. Раздать близким. Деньги Василисе. С квартирой порешать. В Чите, на Острове, от геологии получил однокомнатную в "хрущёвке"... Дела заняли дни, ночи, недели, месяцы. Что-то со мной происходило. Ни капли раскаяния. Но решение покончить с жизнью ещё держалось на: так надо! Жизнь без Таиски была не жизнь. А после... невозможна. Углубился в тайгу на дальние схроны. Сгусток мерзости мертвел. А что Эдик? Насильник, вор, хулиган. Там ему и место. Сижу у костра. А зачем всё это? Суета. Таиску не вернуть. Обо мне никто не заплачет. А умереть всегда успеется. Кому от моего самоубийства станет легче? Моя беда. И мне с ней жить. Беда, именно беда. Для кого-то преступление. А для меня - беда!

    - Эду-дэ эру бидерэн! Си - кихилак!

 

                                                            37.

    - Отпусти меня. Я признался.

    - Новость о Таисии, конечно, потрясающая. Сгубил такую жизнь! Но нет... Что вы наш преступник - точно узнали двенадцать лет назад. Получили подтверждение из первых рук. К Таисии никакого отношения.

    - Да какое же?! Чарская геологиня? Так я в том только советом. Колобов? К его участи все причастны. Я всего лишь обманул ороченов. Дескать, хочет их разоблачить. Они своё стадо содержали в тайге. Синицина? Я к ней и пальцем не прикоснулся. Или...

    - Не, не. Надо вам "сходить" глубже. В корень зла.

    - Да все мы такие. Человек - хищный зверь. И ты не лучше! Мучаешь старика!

    - До вас я казнил несколько детоубийц. Я не замаран убийством Вечности.

    Курва вдруг сдался;

    - Знал, настигнет. Шестьдесят семь лет! Прошло. Она что, тоже чилчагирка? Конечно, иначе тебя здесь не было.

    - Зачем же вы так с ней? Неделю насиловали, издевались. Изрезали. Ребёнок же.

    - Хотел узнать тайну. Что там? А там ничего. Мёртвое мясо. Согласен. Просьба: из моей винтовки...

    - Нет, нет. Пуля в лоб - великое милосердие. Для такого перступника - не наказание, а избавление благое...

 

                                                         ЭПИЛОГ

    Две женщины, энергично переговариваясь о жизненных проблемах, посмеивась и радуясь, убирали граблями скошенную траву на метеоплощадке. Внезапно разом лишились дара речи. К ним, по дорожке среди сосен, дёрганно надвигался на прямых ногах голый мертвец. Вдруг он тоненько запел:

                                             "Отче наш, Сущий на небесах!                                                                                                   да святится имя Твоё:                                                                                                               да приидёт Царствие Твоё;                                                                                                       да будет воля Твоя и на                                                                                                             земле, как на небе; хлеб наш насущный                                                                                   подавай нам каждый день; и прости нам                                                                                   грехи наши, ибо и мы прощаем всякому должнику нашему                                                       и не введи нас в искушение, но избавь от лукавого".

    Одна из женщин вырвалась из ужаса, истошно закричала строителям:

    - Сюда! Сюда!

    Мужики готовились подняться на сруб будущего жилого дома для молодых специалистов. К осени подъедут две молоденькие девицы, учительница и фельдшер.

    Узнали Стрельцова. А вблизи ужаснулись. Из страшных кровавых глазниц сочилась сукровица. Отвели в ФАП. Через полчаса фельдшер, пожилая женщина, быстро прошла вниз села - на почту переговорить с райцентром. Как назло - нелётная погода. Только через три дня санитарный вертолёт пробился. Экипаж, ради спасения человека, рисковал. С врачами прилетели полицейские и следователь. Василису долго допрашивали. Пытались выяснить хоть что-то о мужчине, якобы ночами бывавшего у отца. Она упорно: никого не видела. Незнакомых. Перечислила всех пьяниц, помогавших пропивать имущество. Сам Курва уверенно настаивал, здраво и подробно описывая парня, конечно, скрывая содержание разговоров.

    Сначала ослеплённого увезли в райцентр, потом в Читу, где он и скончался в областной клинической больнице. Василиса даже и не подумала исполнить завещание отца похоронить на сельском кладбище, поближе к могилке матери. Его закопали на читинском погосте. Через какое-то время появились результаты анализов: на ноже, коим выкололи глаза Курве, чёткие отпечатки пальцев Василисы. А на правом рукаве её кофты кровь и глазная жидкость. Более десяти свидетельств, что Василисы в предполагаемый день совершения преступления даже в селе не было. Она якобы уехала вместе со всеми, набрав водки, на зимовье, чтобы никто не мешал вакханалии. Потом кто-то из них вспомнил, что вроде бы ещё ездили за водкой и Василиса с ними. Её арестовали...

    Василий Стрельцов дом заколотил. Присматривал, ожидая Василису, уверенный, что она обязательно приедет. Она появилась в 2020 году. Её не узнавали. Старуха в хэбэшной чёрной робе. Пришла к Василию попросить лом, чтобы отодрать доски и проникнуть в избу родителей. Василий с трудом узнал племянницу.

    - Отбыла?

    - От звонка до звонка. Жить мне негде. Аферисты квартиру отжали. - Так, тихо переговариваясь, захватив лом, они медленно побрели по безжизненной улице; все жильцы улицы умирающего села исчезли в Вечности...

 

                                                               КОНЕЦ.

 

 

 

                                              Александр Гурьевич Латкин.

 

 

 

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

   

 

                                                                

 

   

 

                                                   Реплика

    "Провинившихся" накажут!

    А кто виноват?!

    Глобальный сигнал властям от выпускного, когда люди (и дети!) не встали при звучании Гимна: "Очнитесь, наконец! Вы на Конституционном уровне до того опустили статус народов России (подчеркиваю: российских исконно!), что такого нет ни в одной стране мира: вывели 26 млн. граждан России из "государствообразующего" населения страны.

    Справедливо?!

    Власть страны считает, что "ДА". Знайте, кто в стране хозяин!

    Нет ничего страшнее на исконной родной земле считать себя "гостем". Перед нами просто вопиющая несправедливость - сегрегация!

    Поплавская (очень даже русская фамилия) истерично восклицает: "Они презрительно относятся к России... Надо, чтобы государство к этим людям так же относилось - с безразличием и цинизмом".

    А как, на самом деле, путинисты относятся к народам России?! Мало того, что "поплавские" разжигают яростно национальную неприязнь открытыми призывами, их поддерживают огромное число заблуждающихся, плохо разбирающихся в национальной политике "манкуртизации" (естественной и политической) пользоватилей социальных сетей: "Они уважают только Силу. Повторяю только Силу. И конечно справедливость".

    Ставить к "стенке"? Ведь они как бы... "гости"...

    Господа, конституционная сегрегация, чувствуется кожей, неожиданно, так или иначе повлияла и влияет на самосознание представителей народов. Особенно проявляется, когда "поплавские" поведение одного или нескольких переносят на весь народ. Многие завопили, что Россия может потерять Кавказ (только ли? - Вы, к сожалению, не владеете истинным материалом очень сложного процесса разрушения национальных менталитетов). Гипотетическая этническая катастрофа возможна, как бы там не вопили, что ее можно избежать, требуя применения силы, безраличие и цинизм! Неужели Вам непонятно, что основательно сему способствует личностная национальнная политика в России, порученная в иммитацию военным и разрушителям, типа добросовестной исполнительницы путинской воли - Голиковой. Против неё я ничего не имею. Понятно, что она разрушительные действия не самостийно порождает. А масштаб её вреда столь велик, что они не уровня мадам... Сия "группа товарищей" начинает превращать (внедрять в общественное сознание), что национальные элиты - это "пятая колонна", уводя от понимания подлинной, засевшей на самом верху.

    На самом деле, господа "поплавские", национальная политика как раз, что Вы и требуете, цинична и безразлична. Однако, надо понимать, что вся эта рать "оазисного" (внутреннего государства) - неприкасаемых, разжиревших на государственных богатствах - это не истинная Россия, далеко, как бы "они" не хотели её приватизировать навеки...

    Аят!

 

 

                                                                   АГЛ.

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

                                                                 1.

    Превращениями в идеологию история "оправдывает" господство меньшинства (узурпаторов власти). Бесстыдный обман!

    Истинная - народная этнография и в произведениях деятелей "мира сего".

    Вы "черпали" и там, и там. 

    Ущербна опора на источники, в основном, компилятивные (плагиат) и традиционные, когда на догадках. А последующие выдают как факт.

    Не знаете родную историю, ориентируетесь на европейскую историографию  измышлений и авторитарности предтечей.

 

                                                                              2.

    Насмешки над этнографами (хранителями национальной истории и культуры) несправедливы. Вот: якутский исследователь (фамилию не указали) означил остров Сахалин как "Восточная земля Саха", то есть якутов, с переводом: "Саха" (якуты) + "илин" (восток, направление, территория). Формально неверно. Однако суть скрылась акцентом на ассонансе корневых слов топонима "Саха..." и самоназвания якутов "Саха".  "Затянуло" увязать сии омонимы, впадая в заблуждение.

 

                                                                     3.

    "Сахалян-ула" - маньчжурское название тунгусской реки Амур. Определение условное. На самом деле, оное относится к лексикону древнего народа Илоу (Илэн) - предков чжурчжэней и маньчжуров, распространённое на Приамурье и Приморье, включая пролив и остров. В позднее средневековье гидроним и название острова закрепились как бинарные: река Амур - "Сахалян-ула" (Чёрная река) и остров Янгкур - "Сахалян-ула" ("Остров Чёрной реки", с добавленной информацией - "хата" - видимые скалы острова.

    В начале нынешнего Времени (разрушения "Дюкэчэ" - Ледяного барьера, заплотившего водные потоки, и схода вод Внутренних морей в Мировой океан), река возвеличена "Амуром" - "Великой водой" (по  тунгусскому названию-синониму моря "Тесис" "Очищающее наводнение..."

    "А" - восторженность. + "МУ" - вода. + "-Р" - суффикс множественного числа, в превосходной степени, поскольку эмоциональность гидронима определяет восклицание "А!".

    Извечно остров "Сахалин" назывался "Янгкур" - "Видимая гряда сопок (гольцовых или скалистых). А за ними тундра". "Кур" - обозначает слитность видимого, связанность, родственность..."

 

 

                                                                  4.

    Перемены в Приамурье с нашествием с Хуанхэ тунгусоязычного народа Сушэн (сушеней) - миграция под напором Хань. Приход родственного этноса, цивилизованного, по сравнению с Илоу и другими абороигенами, значителен для переустройства древних военно-племенных союзов в средневековые государства - предтечей нынешних дальневосточных стран.

    Для Реки утвердились два гидронима: древний - Амур (Великая вода) и илэно-сушэнский - "Сахалян-ула" (Чёрная река). Оное было принято (утверждено!) основными этносами Сибири и Дальнего Востока: татарами (общее название "монголоязычных и тюркских" народов в тот период) и, главное, признано князьями Хань. Автохтонные народы Приамурья и Приморья неизменно придерживались собственной топонимической культуры (тунгусы-илэ, тунгусы-корё, гиляки, айны, палеоазиаты...).

 

                                                                  5.

    Якутский исследователь убеждён: осров Сахалин - восточная земля якутов.

    Утверждать "Сахалин" якутским названием неправильно. Однако есть основание полагать, что сам остров небезразличен якутам. В народной этнографии саха (подспудной памяти)такое впитанное убеждение от "принятых в нацию народов" существует. По крайней мере, в 1964-65 гг. нам сие разъяснял сказитель - якут Николай Габышев, живший (скрывавшийся от властей (?)) в селе Средняя Олёкма. А в 2004 году обсуждали тему в Старом Уояне с учёными из Якутска. Доктор наук Галина Ивановна Варламова, хорошо знавшая сей материал, должна была опубликовать рассуждения. Не успела?

    Миграция Екэт (якэт, якол) изначально с юга по историческому "Пути между севером и западом" (о пути см. в летописях монголоязычных Хори). По многим причинам, особенно, связанным со скотоводством, Шествие на Байкале остановилось. После суглана (съезда старейшин и князей) на озере "Острых ножей" - "Катокэл", обострились разногласия между тремя князьями (по преданию: братьями, возглавлявшими разнородные "балаганы"), распались на три группы: тюркоязычные Екэт-саха и Екэжт-баджеи, Екэт -гулиган (разноязыкие). Единое название: Курэкэн (тунгусское): родственность, определяемая брачными союзами - "зятья"). Екэт-Саха стали "временным "житьём" в Баргузинской долине; Екэт-Гулиган на северных прибайкальских территория и на берегу Байкала; Екэт-Баджей обживали верхнеилэнское (ленское) побережье...

 

                                                                   6.

    В предыдущих материалах исход Екэт-Саха с Баргузина объяснялся легендарными и реальными причинамим. Особенно, устремлением на прародину, к чему подвигал двадцатилетний князь Саха, получивший жезл-копье власти умершего отца; Николай Габышев: " Когда Саха привёл передовой отряд на берег Илэн (Лены), он воткнул жезл в Землю. Отныне и во веки веков! И умер. Было ему двадцать семь лет..." К тому времени Екэт-Баджеи начали движение вниз по Илэн-Лене, а Екэт-Гулиган на Енисей, к кыргизам.

    Шествие Саха  по "Витимо-Тунгирскому рути" "втянуло" несколько крупных и малочисленных тунгусоязычных народов, таких, как манягиры (эвенки) и Батугиры (тунгусы).

    Бату давным-давно сформировались в низовьях Амура и на острове Янгкур (Сахалян-ула"). Оттуда "побегом" из-за угроз поражением и рабством в войне с гиляками, с айнами-куе, айнами-куру и айнами-куги (отмечу: именно с айнами, в 14 веке, бежавшие из монгольского рабства, русские воины "охранного полка" породнилисмь, не рискнув следовать сотоварищи на ненадёжных кораблях на американский континет). Вторая причина: нашествие на землю Илоу (Илэ) тунгусов Сушэн с юга, очень опытных и беспощадных воинов, имевших подразделения необыкновенных лучников - манджуров (крепкоруких). Батугир, вместе с другими племенами, в том числе, с тунгусоязычными чилчагирами, укочевали на запад. Бату до Баргузинской долины и там прижились, мечтая о возвращении...

    "Бату" переводится как "свирепые, вспыльчивые, непокорные". Они сразу же примкнули к Шествию Саха. Перед началом возвращения на прародину Сахалян-ула (Амур) и остров Янгкур (Сахалин), племенной союз "Бату" распался по национальному признаку: Бату-эвенки; Батулин - буряты; Бутулинцы вошли в  состав саха-якутов и ушли с ними на север. Небольшая часть упорных Бату всё-таки пробилась до "края земли предков" и до недавнего времени (20 век) жили среди ульчей и нанайцев. Основная часть народа Бату (Батулинцы) долго и сокровенно хранили память о своём прошлом, объякутилась (?), как и их духовная память о породныхз Сахалян-ула и Янгкур, проникнув в народную этнографию Саха-якутов о "восточных землях", стала неотъемлемой частью якутской культуры, во всех смыслах.

 

 

                                                  Александр Гурьевич Латкин.

 

 

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

 

                                                       Реплика

    В Конституции РФ чётко запрещаются эксперименты над детьми и юными гражданами до 19 лет. А в статье 21 определено:

    1. Достоинство личности охраняется государством.

    2. Никто не должен подвергаться пыткам, насилию, другому жестокому или унижающему человеческое достоинство обращению или наказанию. Никто не может быть без добровольного согласия подвергнут медицинским, научным или иным опытам.

 

                                                              ***

    Егэ по форме и по сути действие создания условий проверки и оценивания знаний, полученгных за период обучения, объём которых уже никак нельзя изменить. Основой шаткого "единого" экзамена примитивный, ненаучный метод "втыка" (постоячнное редактирование, введений дополненийц и новых формальных параметров), создавая вредоносный искусственный процесс обучения детей.

    Эксперимент!

 

                                                                         ***

    Мы с Вами достаточно обсуждали вредоностность политического руководства в школьном образовании ("Учительская газета", журналы "Мир Севера", "Сибирь", данный сайт). А теперь уже понятен и в учительской среде преступный результат, вопреки здравого смысла внедрённого метода контроля над уровнем образования.

    Кстати. осталась только сия аргументация якобы необходимости ЕГЭ - психической пытки над несовершеннолетними учениками и их родителями. Главный аргумент в пользу ЕГЭ Президента в характеристике единого экзамена как выпускного и одновременно вступительного в ВУЗ.

    Либо Путина В.В. жестоко обманывают, либо он действует с тайным умыслом, вслед за здравоохранением, разрушить школьное образование окончательно. Ведь, как сказано выше, единый экзамен, снивилировал образовательное целеполагание: "натренировать" учеников бессмысленному запоминанию перечня сведений, "похоронив" систему развития у ребёнка мышления.

    Запоминание имеет свойство "стирать" без надобности для мышления "мёртвый" груз чуждой информации. У нас теперь не учат мыслить, но и ясно излагать мысли и концепции устно.

    Аргумент властей, на это они делают особый упор, "возможность по результатам ЕГЭ поступления в престижный ВУЗ".

    Очнитесь! ЕГЭ вовсе не показатель для серьёзных учебных заведений. Давно уже восстановили вступительные экзамены под видом ДВИ - дополнительных вступительных испытаний. Такой непреодолимый барьер для выпускников провинциальных школ установили практически все (МГУ им. М.В. Ломоносова; СПбГУ; НИУ ВШЭ; РАНХиГС; МГИМО; вузы творческих и профессиональных направлений; журналистика, дизайн, искусство и культура, кино, психология, физкультура и пр.) Теперь уже, чтобы отбирать достойных абитуриентов, самостийно вводятся расширенные ДВИ.

    Так какая цель политического руководства страны?

    Тайна сия велика?

 

 

 

                                                     АГЛ.

 

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

                                                                1.

    Не думайте, что худое случится не с Вами!

    Не надейтесь, что чаша "Таман" (расплата) минует ваш дом.

    .............................................................................................................................................................................................................................................

    Таёжница из Забайкалья: "...не даны коренные значения топонимов в книжке "Исторические хроники (из жизни эвенков и бурят Севера Бурятии)"? Какое же основное села Уоян? В детстве, когда жили и кочевали в тайге, часто встречалось это название..."

    Зинаида Александровна, в хрониках предусмотрена неизменяемая компактность материала (родовые предания) лингвистический анализ не применяется. Правда, даются переводы и объяснения происхождения вариантов названий, но они принадлежат информаторам.

    Заинтересовавшая Вас "хроника" - в стиле летописи исчезающего тунгусоязычного племени Чилчагиров. Этнически образовалось от породнения тунгусов-ойратов и маньчжуров (чжурчжэней).

    За последние десятилетия языковая стихия племени практически исчезла, благодаря чиновникам-исполнителям национальной политики. Сейчас, с назначением Голиковой, начинается процесс полной манкуртизации уничтожением (угнетением) национальных менталитетов. Се - предательство человека, коему верил безгранично!

    Авторитет Голиковой - глубочайшая и чёткая по многозначности иллюстрация отношения Президента к народам России.

                                                                 2.

    "Уоян" ( в архивных документах "Вуоян"). Коренное значение - "Перетаск". Так правильно считали эвенки рода Танкеульевых (Танкеул - "рождённые (или искони жившие) на плато гор, горных равнинах"). Эвенкийский учёный Шубин Александр Сергеевич (Баханов) перевёл как "Большой (долгий) кривун (излука) реки". Верно. Накрепко связано со значением "перетаск".

    Всякое название древних тунгусов - жизненноважная информация для кочевника. Шубинская входит в архаичный топоним "Уоян" как "эвды" или "мултувуде" ( по-русски "перетаск"), информирующая, во-первых, "кочевники достигли длинной петли реки (в десятки километров, как на Верхней Ангаре или в несколько километров, например, на Подкаменной Тунгуске (16 км.); во-вторых, сообщается, что здесь прямой путь, пересекающий по суше узкое место излучины реки. По "перетаску" тунгусы, сокращая путь, перетаскивали легкие лодочки "дяв" (берестовые оморочки, долблёнки и дощаники-стружки), манатки и провизию.

    Таким образом, топоним "Уоян, Уян, Угоян, Вуоян", если отмести наслоения и догадки, сообщает, что в месте, названном так, река обязательно огромной петлёй и у основания её пролегает прямик-перетаск. Таких мест в Восточной Сибири достаточно. Наример, в Иркутской области (на р. Ока), в Красноярском крае - на Подкаменной Тунгуске и пр. Попутно. "Иркут" - тоже перетаск, но из одной реки в другую. Ещё замечу, что на Подкаменной "перетаск" назван "Угоян". Правильно: "Угэян" - заложено предками предупреждение: в кривуне "угэ-ми", то есть сильное волнение, опасное для "дяв" (оморочек и др.), особенно, гружённых.

    Также существует ряд наслоенных значений, связанных событиями, целями, догадками информаторов и пр.

                                                                   3.

    Пренебрежительное ваше замечание о мистических наказаниях за нарушение захоронений и святынь древних народов, неспрведливо. Нет никакой суеверной надумнности. Мало того, наказания неверолятно жестокие. Преследуют до того момента, когда вдруг открывается "преступнику" и он вполне осознаёт причину.

    Именно с предупреждением помещён на сайте материал (см.) "Конгактэл" (Колокольчики).

    Нет ни одного закона (табу или оберега) бессмысленного. И учёный Елпидифор Титов, и эвенкийский учёный Александр Сергеевич Шубин, и учёный Алексей Алексеевич Макаренко, многие литераторы, в т. ч. Арсеньев, и геологи, и многие, многие другие ясно и чётко осозновали причину страшных бед в самый тяжкий момент своей жизни. Макаренко А.А. осенённый истиной, писал, что из-за попрания тунгусской культуры - изъятия сакральных предметов "шаманских юрт" для музея, постоянно испытывал изнуряющее тревожное состояние. Кроме этого, он жестоко наказан конкретно: "Кроме потери вещей меня постигло гораздо ужасное несчастье - в декабре 1908 года я похоронил горячо любимую дочь...". Шубин А.С.,перед смертью, прямо сказал жене Дарье Николаевне, что его единственную любимую дочь "забрали взамен шаманских манаток..."

    Таких признаний искренних и косвенных множество. Ни один не остался безнаказанным.

    Странно, Вы отрицаете мистические (природные, точнее, космические) силы. И в то же время безусловно верите в еврейского Бога Саваофа (условного отца Иисуса Христа), основанного на художественных мифах и притчах. Не осознаёте? Вы беспощадно подвержены идеологическому управлению. А древние Божества имелит одну цель: бережение вашего благополучного существования, что они вопреки Вам пытаются делать и сейчас через "ангелов-хранителей" (души Предков).

    Манкуртизация ( с точки зрения национального сознания и духовности, президент поступает совершенно верно, даже, впитав определённую национальную идею,  уничтожающую духовность иных, обязан это делать) продолжается и, с назначением тупой исполнительной силы (г.Голикова и иже с ней), усиливает цивилизационную гибель тех же тунгусов, неспособных сопротивляться, превращённых на породной земле в нежелательных и путающихся "под ногами". Тот же А.А. Макаренко выразил мнение практически всех учёных-тунгусоведов: "Несомненно, мы имеем в лице тунгусов весьма даровитых способных людей с благородной душой и детски наивных. Эти качества, столь ценные в человеке, и губят тунгусов".

                                                                  4.

    Правильное название рода, которое упорно искажают, - "Чилчагиры". Вы, считаете, в Тунгиро-Олёкминском районе Забайкалья чилчагиры остались, отделившись от племени во время миграции с Амура (с Б.Хингана). Да нет же! Миграция проходила далеко от сей территории. Чилчагиры не использовали обходной "Тунгирский путь", а следовали "Амазарским" (Эмэсар) на Силкари (Шилку), Ингоду и на Витим (Вэтэм). На Витиме племя раздвоилось по происхождению: мохэские (Шубин А.С. считал, что "мукрийские") остались (Баунтовский регион), а чжурчжэньская (протоманьчжурская) часть мигрировала вниз по Витиму до рек Чу и Вилюя. Чилчагиры стали жить кочевьем по реке Чу (Чуя) и прилегающим горным территориям; абороигены, в основном, киндыгиры (собственно эвэнкэ), называли реку Чуя и регион - "Жуя". Поэтому, проижвающие там племена, все народы Витимо-Олёкминского ареала называли "Жуеган". Земли "жуеганов" были благодатными. Жили счастливо до "чёрного времени" - страшной эпидемии гибельной Бома (чумы). Выжившие, преодолевая сопротивление витимских племён, бежали "куда нос смотрит".

    Баунтовские, к тому времени, кроме кровной родовой связи, утратили с жуеганами непосредственное родство.

    Появились чилчагиры на Тунгирской территории исторически недавно. И баунтовские, и верхнеангарские. Произошло в результате кровавых восстаний тунгусов 1688 года. Баунтовскими чилчагирами убиты ясачные сборщики на Баунте и промышленные люди на Бамбуйке. Восстали верхнеангарские чилчагиры, перебили казаков Верхнеангарского острога. На Кучиде освободили аманатов (заложников) и осадили острожек. Прадед "Володка" (Владимир), коего родичи величали "Амака", рассказывал: "Перед восстанием старики отправили моего этыркан (здесь:предка) и двух человек к эвенкам-киндыгирам на Няндаркан (р. Холодная). Эвенки собрали суглан, выслушали и давай "порозовать" (вести себя возбуждённо), луками и котор (пальмами-короткими копьями) махать, свирепый вид делали, орали изо всех сил: пойдём и убьём лучар! Мы уехали довольные. Но в назначенное время эвенки не явились. Неведомо нам было, что они живут по законам "Чифэн" (избегать опасности до последнего, когда уже некуда деваться). После узнали, след наш не простыл, как они торопясь разъехались по своим гулэ и в тот же день все, как один, "убежали" в горы".

    На помощь колонизаторам подавлять восстание пришли казаки Нерчинского уезда. Среди них свирепстовали "мунгальские" тунгусы-чужаки (гантимуровцы). Пробиться к острожкам не смогли, подвергаясь постоянным нападениячм чилчагиров (ночных воинов). К осени, понимая безысходность и уязвимость после выпадания снега, чилчагиры-сопротивленцы бежали на восток. Верхнеангарские поселились на Тунгире (потомки их живут в с. Гуля и п. Тупик), а баунтовские - в верховьях Олёкмы (тогда Моклы) - потомки в с. Мрклокан и п.Тупик.

    Аят!

                                                          Александр Гурьевич Латкин.

 

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

 

    

 

 

                                                               1.

    Путин "запросил" мир?

    Да нет же! Зря беспокоетесь. Выразил готовность  к мирным переговорам. Правда, с конкретизацией, с учётом нынешней линии фронта.

    "Мир" возможен, если Запад позволит (противнику) процесс "Россия-Украина" в двустороннем формате. И переговоры исходящие исключительно из национальных интересов, включая безопасность сторон. Должны же наконец понять, всё подчинено интересам США - через предательство к неминуемой гибели, развалу, ввержению навсегда в пропасть "рабского" пресмыкания. Отношения Европы и США - зловещая иллюстрация!

    Даже результативные переговоры не остановят радикальное обновление государства, в лучшем случае, при немедленном и решительном движении к соглашениям. В худшем, распадётся на переходные "княжества", которые постепенно войдут в состав стран, по национальному признаку. Банальность?! Но именно за ней невероятная глубина национальной трагедии славянского мира.

    Остановить бойню и начинать всеобщую мирную жизнь. Над планетой нависли беды вселенского масштаба. Необходимо минимизировать последствия общими усилиями. Кажется, один из мировых лидеров, только СИ ЦЗИНЬПИН "далеко" понимает!

    Третье объяснение "запроса" мира: сигнал съезду в Швейцарии: мы готовы, но только так, на реалиях текущего момента!

    Но, видимо, пока не "упьются крови человеков" - толка не будет! Тем более, что сегодня Зеленский, по сути, экс-президент Украины, выразил позицию США, преступно по отношению к украинским народам, отказался договариваться о прекращении огня с Россией.

 

                                                                2.

    Утверждения оппонентов возвращают нас к рассуждениям о личности экс-министра Шойгу С.Г.

    Оставим принадлежность к "группе товарищей" (абсолютная неприкасаемость, вседозволенность, безответственность).

    Должность министра Обороны губительна для личности деятельно-независимой, когда приходится не исполнять указы сверху, а ежедневно, даже ежечасно принимать решения самому (МЧС). Сия привилегия законно и ответственно делегирована сверху (картбланш, т.е. полная свобода действий).

    В таких условиях, подобные Шойгу личности, как правило, результативны, умны и находчивы. Оказавшись министром МО волей президента по понятным причинам момента, исходя из личностных качеств Шойгу, ввергся в закрытый огромный механизм обращения гигантских государственных средств в оборону от потенциальных противников.

    Так деятель превращён в функционера. Естественно, стал интенсивно создавать "видимость" порядка и развития, на что мы не раз обращали внимание. Привело к неизбежному изменению "фасада", но на прежней сути: относительной полуготовности к обороне страны, причём на "вчерашних реалиях". Сам же Шойгу, вольно или невольно, как и бывает с "деятелями", с учётом национального менталитета, превратился чуть ли не в "главаря ОПГ".

 

                                                                3.

    Наши оппоненты, и Вы, Артём Владимирович, утверждаете, Шойгу С.К. оператитвно перестроился в условиях военных действий с Украиной (читай с Европой и США). Дескать, добился неимоверными усилиями выпуска новых систем вооружения. И он отладил немедленню доставку в войска. Также Вы пишите, что это он организовал мощное развитие производства беспилотников и прочее, прочее... восклицая: "Это что, не заслуга министра Обороны?!"

    Нет, Артём Владимирович, не заслуга, нет! Никакого отношения к вооружению Армии Шойгу, как это не странно звучит, не имеет, кроме "инспекторских" поездок на предприятия ВПК. Он ведь, как и Медведев Д.А. в военном деле полнейший дилетант, повлиять сейчас на сложнейший процесс "перевооружения и вооружения на марше", не может. Разве только риторическими призывами на телекамеры: давайте, давайте!

 

                                                                   4.

    Воюем, в основном, оружием советского производства: Д-20, Василёк, Тюльпан, Рапира и т.д, начиная со стрелкового оружия и кончая эффективными советскими танками, как Т-80 и штурмовиками СУ-25...

    Новые образцы, конечно, появляются. Но никакого отношения к МО, кроме формального, не имеют. И те восклицания горе-защитников Шойгу о мнимых его заслугах надо адресовать прямо Владимиру Владимировичу ПУТИНУ. И вот почему. Да, он - Президент, Главнокомандующий. Но, кроме того, законодательно отдельно от делегированных избирателями ему должностей, он является непосредственным руководителем, скажем условно, генеральным директором корпорации "Ростех" - основы всего ВПК страны. В "неразрывной" связке с супербогатейшим господином Чемезовым (главный менеджер "Ростеха"), с коим Путин работает десятки лет, начиная со службы в КГБ, и коего тунгусы очень не любят из-за рейдерского захвата эвенкийского предприятия "Дылача". Именно из недр сего огромного, опять-таки условно, путинского гиганта ВПК являются новейшие образцы мощного современного вооружения.

    А заслуги Шойгу С.К., увы, со знаком минус, причём на всех направлениях: как снабжения воинов оружием и экипировкой, так и обеспечением техническими средствами связи и пр., благодаря потрясающкй коррупции в высшей сфере генералитета, пожалуй, уровня государственной измены, масштабы коей вряд ли нам раскроют. И... не будем повторять известное. Но поудивляемся тому, как очередной министр МО проскочил "я тут просто мимо проходил!" чистеньким и невиноватеньким!

 

                                                                     5.

    Вопрос тяжёлый и болезненный: "Почему нет уверенности, что "новые" обещания президента будут выполнены?"

    Не будут. Исолнители очередных обещаний обещанного уже не раз - абсолютно неспособны, в рамках Системы "оазисного" государства, выполнить "маниловские" мечтания даже наполовину. Они именно цементируют Систему "перераспределения остающихся в государстве богатств таким образом, чтобы "оазисность" функционировала. За счёт благополучия народа (всё стерпят!), легко, изящно доказывать  миру надёжность и нерушимость условий партнёрства с Россией, по коему более половины доходов страны, кроме "оазисных", нашему государству не принадлежат. Поэтому Вам врут властители, СМИ, что всё для граждан, для родины. Издеваются! Основные средства, вырученные из богатств страны, прямым ходом утекают в иные страны из  "достояния народов". Цифры потрясающие! 49, 77% акций Газпрома РФ принадлежат иностранцам. "Сбер" (Сбербанк) - 44, 37%!!! И всего лишь 3,7% гражданам России. "Роснефть" - 49, 25% иностранцам. "Норильский Никель" - 33% иностранцам, а 67, 11% - трём воротилам (Потанину, Дерипаске, Абрамовичу).

    Так за чьё благосостояние радеет наше политическое руководство?

    Кто(?) допустил, что "группа товаришей" распоряжается 90% "национальных богатств?!

    Потерпим! Время от времени голося на всю державу: одобрямс! А это "одобрямс" (80% граждан) не менее потрясающее, чем откровенный грабеж великой страны!

    Обидно!

                                               Александр Гурьевич Латкин.

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

                                                               1.

    Осточертевшая "мадам" так "мила" Путину В.В.? 

    Президент велик, непроницаем, непонятен перспективно и... предельно ясен, ибо ничего нового.

    Рефреном: не до нас!

    На "мадам" оттягивается часть ненависти граждан геополитического государства, ненависти к олигархической системе (в наших рассуждениях: к "оазисному государству", прилипшей к истрорически основному.

    Во-вторых, она лишь функциональный разрушитель про воле политического руководства. Вот, по факту, устремление к платной медицине по чужеродной схеме; на две трети уже, хотя доходная часть граждан непозволительно мала для такой системы. Фактура набухла идейной весомостью: как бы внедрение "страховой медлицины". Но, стараниями "мадам", вверглись мы в грабительский идиотизм результата (за всё плати: от "за перчатки, бахилы, обезбаливающие" до дорогостоящих лекарств, за дорогущие (от полугодовых доходов и более) перезды к специалисту чуть ли не через всю страну, не говоря уж о слождных случаях, когда плата собирается добросердечными гражданами... и т.д.) и обрушения качества, превратив здравоохранение в странный "бизнес-недоносок", с замкнутой системой интересов, где нет места низкоплатёжным (58%) больным...

    В-третьих, "мадам" относится к властным персонажам, подчинённым примитивным инстинктам, не стесняясь выглядеть в глазах сограждан отвратительно.

    Красноречивая иллюстрация паразитизма!

 

                                                                    2.

    Им не до нас! И не до сантиментов! "Но вы терпите!"

    Да и чёрт бы с ними! Им ещё властвовать и властвовать, жируя за счёт и против народов. И теперь деятельность тупого разрушителя (без созидания) впрямую касается национальной духовности народов России.

    За сим: для "путинистов" ("группы товарищей"), использующих президента на всю "катушку", антинародность - выживание, при каоей народы, как активная масса населения геополитического государства (провторяюсь: "оазисное" внутри его), "бездушный человеческий материал"

    Конечно! Эволюционный путь к относительному социальному "равенству возможностей" отсутствует (все значимые финансовые потоки под контролем "группы товарищей"), невозможен из-за космического закона: "выживает сильнейший". Революционный так же неприемлем из-за агрессии "гегемона" и его союзников против России.

    Пылает война и "группа товарищей" сделает всё, чтобы сохраниться.

    Истинным гражданам в такие моменты нечего противопоставить методичному попранию "социальной справедливорсти".

 

                                                                     3.

    Переход ко второй фазе манкуртизации Президент свалил именно на "мадам"... Первая: уничтожение национальной сферы Бытия, подмена культуры фальсификациями, подавление языковых стихий, дискредитация национальных лидеров, вплоть до тюремного заключения по недоказуемым в принципе обвинением и  т. д. Завершение: отстранение народов из государственности посредством конституционной сегрегации, несправедливо выделяя народы (26 млн. граждан) из государствообразующего населения страны, однако твёрдо сохраняя обязанности перед государством, в том числе защиту Отечества.

    Так чем и кому "мила" "мадам". И кто доверил ей архисложную завершающую задачу манкуртизации - уничтожения менталитета, то есть живой духовности.

    "Живая" (народы) образует Дух Святой (единая духовная сфера - всеобщий разум Богоносителя).

    Сейчас "человеческий материал" геополитического государства для "оазисного" - проблема. Без народонаселения они - полное ничтожество. С одной стороны, как же  паразитировать (засасывать сверхсверхприбыли из богатств страны). С другой, главное, без народа России (оборонный потенциал) их быстро счавкают инопаразиты. Вот почему увеличение численности граждан важно для них... Есть некоторое недоумение, что создание условий для роста населения, поручено опять-таки "мадам".

    Не в том ли логика антинародности?

 

                                                                        4.

    Манкуртизм - неизбежное явление для народов мира. Фальсификация истории, как правило, под идеологию очередного правителя. Подтасовка фактов, одурачивание, театрализация нравственности, лицемерие, жестокое подавление инакомыслия и т.д. С назаначения госпожи Голиковой, манкуртизация обретает новый импульс, обоснованный идейными устремлениями лидера.

    Наши рассуждения, моления, просьбы, надежды мигом стали бессмысленными, контрпродуктивными и даже личностно опасными.

    Предлагаете обратиться к президенту с обращением, очередным, что нашими проблемами займётся очередной дилетант "на все руки". Нет уж, увольте! Пустая трата времени! Президенту не до нас! А проблема-то национальная чрезвычайно серьёзная. Уже есть конфедеративные образования, со своей армией и своей Конституций ( национальными устоями жизни), мечтающими, чтобы на их территории появились установки ПВО. Для чего? Или так и задумано? Конечно, если есть необходимость, то обращайтесь, но без меня. Обернётся ударом по вашим нервам. Вас обязательно, обзывая скандалисткой, перступницей, западным агентом, подвергнут уничтожающей обструкции. Обращение попадёт в Администрацию президента - орган по пересылке жалоб местным властям, тем, на кого Вы стараетесь обратить внимание. Праллельно Вас начнеут прессовать... и скоро почувствуете тяжелённый гнёт, который отразится и на ваших родственниках... и заречёчесь навсегда. Если до назначения Голиковой ещё была какая-то надежда, то сейчас её нет!

    Будет смешно, если Вы сейчас не согласитесь с назначением куратора национальной политики, ведь это обвинение президента, по факту, в дискриминационной политике по отношению к народам России. Вам это надо?! Замахнулись на "святое" - Голикову, брезгливо презирающей народ (см. её публичные высказывания). Действия её вызывают у некотрых граждан искреннюю ненависть. Даже законодатели "воздержание+один против" (67 депутатов), в кои веки, показали масштабность вредоносности деятельницы, не подозревая, что выражают невольное недоверие властителю. Горе от недалекого ума? Или "процесс пошёл"...

 

                                                                     5.

    Экс-министр Обороны Шойгу С.К. - неприкосаемый? По градации Путина: он - не преступник, а "провалист". Удивительно, однако он как будто ничего не знал о происходящем в министерстве. Синдром "Сердюкова +". Тысячи военнослужащих знали, особенно, среднего уровня, о вопиющей коррупции в МО, знали досконально боевые генералы и пытались достучаться до президента, не понимая, что прут на единую команду. И поплатились от жёсткого (моё - святое, не трожьте!) министра. Тот же Пригожин знал, другие. А Шойгу С.К. якобы пребывал в тупом неведении. Да на глупого рассказ!. Но особенно удручает, были подозрения, после 2016 года, в МО завёлся крупненький "Крот" - жирный, похотливый прелюбодей. Сейчас на самом верху якобы првославные - многие прелюбодеи, меняющие жён каждые "три" года + тьма любовниц. При том они неистово крестятся перед камерами и скорбят лицемерно непонятно почему. А по Кроту Байден проболтался в беседе с журналистами.

    Разве не Шойгу С.К. глава сей вакханалии?! Если не видел столько лет, то грош ему цена как руководителю! А его опять в "тузы"! Слепца! Или здесь какая-то иная причина, может быть, исходящая из сферы "группы товарищей"?!

    Что ж, дело сделано!

 

                                                                     6.

    Четырнадцатилетняя Аня Калугина: "Папа всё время ругается в телевизор, что сняли генерала Суровикина с фронта. Как начал наводить порядок, так сразу убрали. Его начальники испугались?"

    Аня, Сергей Владимирович Суровикин по масштабу сопоставим со многими полководцами текущей Цивилизации. То, что в критический момент, больше политический, перевели генерала в другую сферу деятельности, Главнокомандующий поступил опять верно, приняв непопулярное в народе решение. На президента любого государства нельзя давить, а давление оказывалось в архисложной сфере, причём с пофамильными требованиями отставок и назначений. Причина именно в неправомерном давлении наисерьёзнейшими обстоятельствами на Главнокомандующего; такое недопустимо, иначе он неполноценный лидер, тем более, в России!

    Используя сравнительный анализ в оценке, ваш папа ошибается, сравнивая с одним из маршалов. Кроме исключительных параметров (природные данные) очевидна глубина стратегического мышления генерала Суровикина. Например, отвод линии соприкосновения за водную преграду, сооружение эшелонированной линии обороны. Глухая оборона, подготовка к отражению наступления, с гипотетическим расчётом на возможные первосходящие силы. Переведя войска в обороняющееся положение, полностью сменил характер боевых действий, в которых была заложена фундаментальность нынешних боевых действий. Поскольку он - боевой офицер изначально, то тактическое мышление полководца высочайшего уровня чётко заимодействует со стратегическим. К примеру, генерал перенёс ответственность принятия боевых решений на командиров рот и спецподразделений с батальонного уровня. А это уже совсем другая война! Конкретизация ответственности и активная инициатива командиров фронтового звена, ускоряет и даёт своевременность выполения поставленных задач...

    Это всё, Аня, штрихи к портрету военачальника, коего уважают в народе, в том числе, и ваш отец. В рассуждениях людей он в строю совсем с другими маршалами, с подлинными военачальниками - Михаилом Шапошниковым и Алекесандром Василевским...

 

 

                                                  Александр Гурьевич Латкин.

 

 

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------